Лариса Петровичева Антон Петровичев 
Охота на льва

Хроники Аальхарна – 3

Издательский текст http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8869047
«Охота на льва»: АСТ; М.; 2014
ISBN 978-5-17-087522-1
Аннотация

Шани достиг наивысшего в этом мире – он стал императором. Его народ лишь за несколько лет прошел путь веков, и впереди, казалось бы, – только процветание и благоденствие. Но не все благодарны новому правителю, многие мечтают о возвращении во времена невежества и мракобесия, времена, когда правил страх.
А из иного мира приходит весть – Земля не забыла изгнанного ею когда-то мальчика.
Она хочет вернуть Шани.
Захочет ли вернуться он?

Антон Петровичев, Лариса Петровичева
Охота на льва

© Антон и Лариса Петровичевы, 2014
© ООО «Издательство ACT», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. 

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Глава 1
Дирижабль

Бургомистр Заполья не успел вовремя отправить в столицу телеграмму по случаю празднования Амьенской победы и написал: «Государь, третий день пьем во славу виктории нашего оружия!» Из столицы пришел ответ: «Пора бы и перестать».
Стецько Клер. История Аальхарна 
в мифах, легендах и анекдотах 

Летнее утро выдалось изумительно свежим, ясным и солнечным. Умытая ночным дождем столица словно плыла в легком воздухе, пропитанном ароматом цветущих фруктовых садов, а в прозрачно-голубом небе не было ни облачка. Главный государственный инженер Владко Пышный, прищурившись, посмотрел в небо, затем прикинул направление и силу ветра и довольно улыбнулся: отличный день! Погладив тугой шершавый бок пузатого дирижабля, окрашенного в государственные цвета – белый и синий, он обернулся к пилотам и спросил:
– Готовы?
Пилоты белозубо ему улыбнулись и отдали честь.
– Готовы, господин главный инженер!
Дирижабль казался живым существом – большим, теплым, обтянутым живой горячей кожей.
Пышный чувствовал, что у него сердце замирает от гордости и тревоги. На испытательном полигоне все прошло прекрасно, но первый государственный запуск – это вам не шутки. Хотя погода ему благоволит, а пилоты знают о дирижабле не меньше него самого. От нахлынувших чувств Пышный прикрыл глаза. Разве мог подумать он, сын неграмотного крестьянина из аальхарнской глуши, что сможет создать такое. Летательный аппарат легче воздуха! Каких-то двадцать лет назад за такую ересь не обинуясь отправили бы на костер, а родной отец Пышного до сих пор считает сына колдуном и волхвователем, несмотря на государственные награды от инквизиции и фавор самого императора. Однако никакой ереси в этом нет – только знания, голова и руки и невероятное желание учиться и творить. Вот и пожалуйста: дирижабль.
Название для созданного аппарата придумал лично император, заменив им довольно неблагозвучного и, разумеется, неформального пузана. Пышный вспомнил, как спросил о том, что же означает это оригинальное слово, на что император ответил:
– Абсолютно ничего не означает. Просто красивое сочетание звуков, – и в его удивительных сиреневых глазах мелькнула добрая лукавая тень.
Инженер подошел к краю крыши нового Дворца науки и техники и осторожно посмотрел вниз. Там, возле беломраморных ступеней, уже толпились зрители – сверху они казались нарядной цветочной клумбой из-за ярких женских шляпок. Пышный прищурился: кто только не пришел на открытие! Были здесь и молодые академиты из пяти столичных академиумов, и армейцы в парадной форме, и роскошно одетые дворяне, утратившие за последние годы почти все привилегии своего сословия, однако стоявшие в первых рядах, и горожане из простых – и практически у всех на шляпках, лацканах и рукавах ярко сияли металлические брошки или значки в форме шестеренок и приводных колес: следствие повальной моды на науку. Едва ли не четверть столицы собралась на площади Наук и запрудила прилегающие к ней улочки в ожидании очередного торжества просвещенного разума во имя и славу. Пышный сверился с золотой луковкой часов – император, известный своей пунктуальностью, должен был появиться с минуты на минуту, однако, как ни всматривался главный инженер в четкие линии улиц, императорского кортежа на них не наблюдалось. Пышный выпрямился и еще раз посмотрел на дирижабль. «Круг Заступника» – отличное название! Тем более что аппарат взлетит прямо в небо, к солнцу. Инженер снова подумал, что достиг недостижимого, и услышал вопли радости и ликования с площади. Он посмотрел вниз, и его сердце встрепенулось от восторга и любви – на ступенях дворца Пышный увидел императора. Как всегда, без охраны («Кого мне бояться? – сказал он как-то в приватной беседе. – Я люблю свою страну больше жизни, а того, кого любишь, не боишься».), в привычном плаще из темной кожи, он сделал шаг навстречу своим подданным и некоторое время молча смотрел на них, а затем поднял руку в белой перчатке, призывая их к тишине. Толпа умолкла. Казалось, люди перестали дышать, боясь пропустить хоть слово.
– Друзья мои, братья и сестры…
Он почти физически ощущал их обожание и трепет. Ему чудилось, что безграничная любовь всех этих людей оплетает его пестрыми лентами, и он вот-вот взлетит над площадью. Ступени качнулись под ногами и двинулись в сторону, словно Дворец науки качался на волнах.
Держись, приказал себе Шани Торн, император всеаальхарнский, и волны утихли, вернув его миру стабильность. Он счастливо улыбнулся и продолжал:
– Сегодня у меня и у вас очень важный день. Мы отмечаем несколько торжественных дат. Ровно десять лет тому назад закончилась гражданская война и амьенская интервенция. Внешний враг потерпел поражение и покинул территорию нашей родины, а внутренний никогда больше не осмелится поднять голову.
Люди на площади разразились торжествующими воплями, и в воздух полетели шляпы. Все прекрасно помнили, как после Второго пришествия Заступника разразилась гражданская война, свергнувшая с престола государя Луша, а затем в ослабленный Аальхарн хлынули отборные войска из Амье – якобы для восстановления законной власти, захваченной узурпатором Торном, в действительности же – ради банального расширения своих территорий и захвата соседских ресурсов.
– Планам захватчиков не суждено было осуществиться, – продолжал император. – Вы, мои дети, истинные патриоты, отстояли свободу и независимость нашей Родины. Враг был повержен!
Люди ликовали так, словно победа и изгнание последнего амьенца произошли не десять лет назад, а вчера. Шани снова поднял руку, призывая к тишине.
– Второй большой праздник сегодня отмечают ученые Аальхарна, верные слуги Заступника и науки. Академии наук Аальхарна пятнадцать лет! Она была открыта в самое трудное время, когда наша молодая империя изнывала под тяжестью войны. Я не побоюсь утверждать, что именно наука и знания привели нас к победе и нынешнему процветанию. Сегодня мы благодарим ученых за создание принципиально новых систем вооружения и скромно склоняем головы перед их знаниями, что дали нам возможность победить и жить далее во благо любимой Родины и Заступника.
Некоторое время Шани молчал, улыбаясь и глядя, как ликующие академиты качают на руках своего ректора Амзузу. И было за что: Амзуза разработал паровую машину, которую начали использовать в качестве двигателя, в результате густая сеть железных дорог сократила огромные расстояния и соединила дальние регионы страны, что помогло поднять военную экономику из руин и быстро восстановить страну после войны.
– Поэтому сегодня, в знак горячей признательности и уважения, я передаю Академии наук скромный подарок – этот Дворец, в котором наши ученые смогут продолжить свою работу во имя Отечества.
Толпа действительно стала морем – бушующим, пестрым, неукротимым в своем безграничном восторге. Шани извлек из кармана плаща серебряный ключ и символически вставил его в замочную скважину высоких дверей Дворца. На Земле вроде бы в таких случаях перерезали ленточку, но за давностью лет он мог и не помнить точно. Мрамор ступеней снова качнулся под ногами; глядя на свои остроносые башмаки из дорогой тонкой кожи, Шани подумал, что стоит на палубе огромного парохода и только в его силах укротить стихию. Он оставил ключ в замке и снова повернулся к народу. Амзузу уже поставили на землю, и он с невероятно довольным видом поправлял сюртук.
– И, наконец, третье, – произнес Шани. – Сегодня ученые и инженеры откроют для нас дорогу в небо. Академия наук и главный инженер Владко Пышный, – Шани прищурился и посмотрел вверх, Пышный поймал его взгляд и радостно замахал с крыши рукой, – создали аппарат легче воздуха. Приветствуйте, друзья мои, радуйтесь – первый аальхарнский дирижабль!
Люди вскинули головы и увидели, как на крыше дворца заворочалась огромная бело-синяя туша – словно живое существо просыпалось и потягивалось, казалось, оно вот-вот довольно заурчит спросонок. Дирижабль медленно оторвался от крыши, внезапно оказавшись легким и грациозным, несмотря на свои размеры, и неторопливо поплыл над столицей. И толпу словно прорвало: все восторженно закричали, стали махать руками пилотам, а в воздух полетели шляпы и цветы.
– Летит! Летит!
– Ура!
– Государю императору слава!
А дирижабль величаво летел над городом, и Пышный смотрел ему вслед, не замечая, что по его щекам катятся слезы. На крыше императорского дворца был оборудован дополнительный шпиль, и причальная команда уже ждала посадки; главный инженер махнул ладонью по щеке и отправился к лестнице – ему еще надо было миновать толпу и добраться до дворца, чтобы осмотреть причаливший дирижабль и поговорить с пилотами. Люди внизу бились в радостном экстазе: получив возможность прикоснуться к небу и дотронуться до синевы Заступниковых дверей, они ликовали и плакали от счастья.
Возле бокового выхода из здания Пышного аккуратно придержали за локоть. Обернувшись, он увидел Артуро, личного помощника императора. Тот, как всегда, невозмутимо улыбнулся и произнес:
– Его величество просит прощения за то, что не может сейчас побеседовать с вами: дела государственной важности не терпят отлагательств. Однако сегодня вечером он приглашает вас на приватную встречу в Синий зал дворца. Вас будут ждать сразу после первой вечерней молитвы к Заступнику, не опаздывайте.
Пышный почувствовал, как внутри у него все замерло от радости. Удивительный день, прекрасный день! Запуск его детища, встреча с императором – инженер почувствовал, что у него начинает кружиться голова.
– Спасибо, – произнес он. – Спасибо, я не опоздаю…
Артуро согласно кивнул и растворился в толпе, направляясь к императору, который уже спустился к народу и теперь поздравлял всех с праздником и принимал поздравления. Пышный прищурился, пытаясь рассмотреть государя в толпе, но не рассмотрел. Ничего, у него впереди весь вечер.
Когда Шани, наконец, сумел расстаться с восторженными горожанами и занял свое место в карете, вид у него был довольно растрепанный. Артуро протянул ему кружевной платок и небольшое зеркало, и Шани принялся стирать со щеки алую помаду – хорошенькая светловолосая академитка чересчур пылко поздравляла государя с праздником.
– Вы смелый человек, – хмуро произнес Артуро, когда кортеж тронулся и неспешно поплыл по праздничным бурлящим улицам. – Даже безрассудно смелый. А если бы у кого-то из них был кинжал?
Шани безразлично пожал плечами.
– Но ведь не было же.
– А кольчугу вы по-прежнему не носите.
– Не ношу, – Шани улыбнулся и похлопал помощника по колену. – Ну не ворчите, Артуро. Все в порядке.
Артуро нахмурился и отвернулся к окну. Сейчас он ничем не напоминал белобрысого парнишку-загорянина, которого шеф-инквизитор Торн много лет назад определил в свои ассистенты: за это время Артуро превратился в верного порученца и друга, не раз и не два спасавшего патрону жизнь. Иногда Шани казалось, что личник умеет читать его мысли. И в действительности именно этот суровый мужчина – лихой боец, великолепный знаток медицины, истинно преданный друг – был вторым человеком в Аальхарне.
– Ваше величество, – попросил Артуро, не глядя на императора. – Вы можете исполнить мою личную просьбу?
– Все что угодно, – серьезно ответил Шани.
– Не ездите сегодня в Академию на банкет.
Шани подобрался: Артуро не просил бы об этом, не имея достаточных оснований.
– Хорошо. Поедем во дворец. Какова причина?
Арчуро опустил глаза. Шани подумал, что на Земле его назвали бы гиперсенситивным: интуиция у порученца была просто невероятная, на грани пророчеств и откровений. Чутье никогда его не подводило, и Шани не настаивал на объяснении, что именно случится сегодня – покушение, несчастный случай или несвежие продукты на банкете.
– У меня просто дурное предчувствие, ваше величество, – чуть ли не смущенно произнес Артуро и завел речь о другом: – Кстати, для частной встречи  все готово. Вас ждут.

* * *

Темно-синяя ночь поздней аальхарнской весны бурлила птичьими трелями и невероятными запахами цветов и трав, обещая теплое долгое лето и богатую плодами сухую осень. Умытые дождем звезды висели низко-низко, словно внимательно вслушивались во все коленца и переливы брачных песен серых пратушей. Человек, вышедший из леса, стоял на обочине дороги и, прикрыв глаза, чему-то улыбался, не замечая, что подол его грубой монашеской рясы давным-давно промок от росы. Человеку было хорошо, словно он только что обрел то, о чем мечтал многие годы.
– Пойдем, – молодая монахиня, неслышно выступившая из-за пышно цветущих кустов браса, похлопала его по плечу.
Монах улыбнулся и кивнул – вместе они пошли по дороге, которая вела в столицу.
– Как ты думаешь, вспышку видели? – спросил монах, когда лес остался далеко позади, старая разбитая дорога стала гораздо приличнее, а на востоке зарумянилась полоска рассвета. – Ночь светлая…
– Могли увидеть, – пожала плечами его спутница. – Но весной тут часто бывают грозы, и, в случае чего, все спишут на них.
– Поверить не могу, – произнес монах. – Мы в Аальхарне.
Женщина промолчала, и монах, заметив, что ее плечи вздрагивают, понял, что та плачет. Он хотел было утешить ее, но внезапно заметил нечто, поразившее его не на шутку.
Дорогу пересекали рельсы.
Грунтовый тракт пересекала железная дорога. Посреди идиллических лужаек и цветущих полян пролегли самые обычные рельсы со шпалами – их скорее можно было бы увидеть где-нибудь в Ясной Поляне, чем здесь. Монах присел на корточки и дотронулся до металла.
– Ты знаешь, что это? – спросил он. Женщина шмыгнула носом, утерла слезу.
– Нет. Никогда такого не видела. А что это?
– Это железная дорога, – монах выпрямился и посмотрел на запад, куда убегало полотно: далеко-далеко, почти у горизонта, сияла зеленая звезда. «Светофор», – устало подумал монах и продолжал: – Это значит, что в Аальхарне есть паровозы. Это значит невероятный скачок науки и техники буквально с нуля. Всего за двадцать лет.
Женщина взяла его за руку, сжала. Монаху казалось, что вот-вот – и у него начнется истерика. Железная дорога… А космический корабль они тут еще не строят?
– Ну почему же с нуля? – очень мягко промолвила женщина. – Мы оба знаем, кто именно за этим стоит. В конце концов, развитие науки и техники не самое страшное, что могло случиться с Аальхарном за эти двадцать лет.
«Эта наука и техника не принадлежит Аальхарну», – хотел было сказать монах, но промолчал и двинулся дальше. Также молча женщина отправилась за ним. Ночь постепенно отступала, медленно проявляя сочные краски аальхарнской весны, затихали ночные птицы, и первый утренний ветерок коснулся верхушек трав и лиц идущих.
Железных дорог им больше не попадалось.
Когда солнце поднялось над горизонтом и утро окончательно вступило в свои права, путники наконец увидели город.
После войны столицу отстраивали заново, многое поменялось, однако, покрутившись с полчаса по улицам, монах смог-таки выбрать верное направление. Город просыпался: поднимаясь над витринами магазинов, шуршали ролеты, открывая самые разнообразные товары, извозчики везли первых пассажиров в бело-синих щегольских колясках, расходились с ночной смены важные усатые будочники, и дворники в аккуратных зеленых куртках мели мостовые. Монах и его спутница крутили головами, рассматривая великолепные здания государственных учреждений, доходные дома и храмы, которых в столице было не меньше, чем доходных домов. Всюду реяли бело-голубые государственные флаги с золотым кругом Заступника.
– Все изменилось, – сказал монах своей спутнице. – Все изменилось…
– Отец, – вздохнула она и снова взяла его за руку. – Не говори так. Пожалуйста.
Монах только вздохнул и указал женщине на изящную вывеску «Площадь Науки. Музей естественной истории Аальхарна. Дворец науки».
– Ты могла предположить такое? Я не мог.
– Ты так говоришь, как будто это плохо, – покачала головой женщина. – Пойдем посмотрим?
Свернув за угол, они оказались на площади Науки, окруженной невероятно массивными и столь же изумительно помпезными зданиями, – видимо, аальхарнские архитекторы придерживались довольно безвкусной концепции «попышнее и побогаче», щедро украшая здания колоннами, статуями и барельефами по фронтону. К Музею естественной истории уже стекался народ – в основном молодые академиты – и, к удивлению монаха, дети, очень много детей в сопровождении женщин в черно-красных форменных платьях. Видимо, в Аальхарне ввели какой-нибудь закон о всеобщей грамотности, и учителя привели своих воспитанников на экскурсию.
– А сейчас все ходят в школу, – молодой человек в очках невероятных размеров и со стопкой книг в руках широко улыбался монаху: задумавшись, свою последнюю мысль тот произнес вслух. – Его величество даже говорит, что тот, кто не ходит в школу, – государственный изменник. Ну да это он шутит.
Монах тоже улыбнулся и обвел паренька кругом Заступника.
– Он прав. Учись хорошо, сын мой.
Когда довольный академит отправился в сторону музея, монах обернулся к своей спутнице и произнес:
– Хоть это меня радует.
Женщина скривила довольно выразительную гримаску:
– Ну наконец-то!
Гримаску на ее лице тотчас же сменило выражение невероятного удивления, и она указала куда-то в сторону. – Господи, ты только посмотри на это…
Монах обернулся и увидел праздничную растяжку на стене Дворца науки, изображавшую императора с линейкой для чертежей в руке. Набранная классическим шрифтом надпись гласила: «Родина. Наука. Вера». За императорским плечом можно было разглядеть столичную панораму.
– После всего увиденного ты ожидала лицезреть здесь кого-то другого? – спросил монах, стараясь совладать с дрожью в голосе и жадно всматриваясь в портрет: император в простом темно-зеленом сюртуке, с единственным орденом на шее совершенно не выглядел коронованной особой – его истинное место в иерархии здешней власти выдавал лишь тонкий золотой венец на светловолосой голове. Бледно-сиреневые глаза смотрели лукаво и немного грустно.
– Черт побери, – выругалась женщина по-русски. – Знаешь, ожидала и не ожидала.
Казалось, император смотрит прямо на них.
– Пойдем отсюда, – сказал монах и повлек свою спутницу за собой. Вскоре площадь осталась позади, они зашли в небольшой, уютный и очень зеленый парк и сели на скамью. По раннему времени здесь почти никого не было, только молодая женщина гуляла с мальчиками-близнецами, которые упорно порывались попробовать на вкус песок с дорожки. Откинувшись на спинку скамьи, монах молчал. Женщина подождала пару минут, а потом дотронулась до его руки:
– Отец… ну что ты? Что с тобой?
– Как странно все это, Несса, – признался монах. – Так не должно быть. Еще вчера тут царило Средневековье, и народ выплескивал дерьмо из горшков на улицы, а сегодня железная дорога, роскошные музеи, всеобщая грамотность и еще небось все без исключения моют руки.
– Чем же тебе это не нравится? – искренне удивилась Несса. Монах тяжело вздохнул.
– Наверно, я стар и глуп, девочка моя, но я считаю, что все в жизни и истории должно происходить постепенно, что любая страна должна развиваться постепенно. А государь император, судя по всему, просто взял и лишил Аальхарн его истории.
Несса пожала плечами.
– Я не знаю, отец. Может, и лишил, – она посмотрела на мать близняшек: теперь она с детьми увлеченно читала большую книгу с яркими картинками – наверняка сказки. – Но в прежние времена эта женщина вряд ли научилась бы читать. И вряд ли гуляла бы в таком чудесном месте.
Монах вопросительно посмотрел на нее.
– А если она из благородных?
Несса усмехнулась.
– Не из благородных. Посмотри на ее нижнюю юбку, вон краешек торчит. Грубая ткань. И руки. Скорее всего, повариха или швея.
Монах не удержал улыбки.
– Не те уже мои годы, чтоб нижние юбки рассматривать.
Несса тоже улыбнулась.
– Не прибедняйся.
Некоторое время они молчали. Женщина дочитала сыновьям сказку, и троица подалась к выходу из парка. В глубине зеленых ветвей радостно защелкала птица.
– Пожалуй, ты права, – произнес наконец монах. – Не стоит делать поспешных выводов.

* * *

Утро Артуро не задалось с самого начала.
Собственно, ничего плохого с ним не приключилось – погода была замечательной, старая арвельская рана не давала о себе знать, и никто из встреченных им по пути к кабинету императора не сделал ровно ничего, чтобы вывести Артуро из равновесия. Все дело было во сне, который Артуро увидел перед рассветом, – очень ярком и четком сне, который запросто можно было перепутать с реальностью.
Во сне он шел по столице, украшенной траурными флагами, и знал, что идет на похороны императора.
Все. Ничего больше не было – Артуро просто шел по пустынным улицам восстановленного послевоенного города и знал, что впереди ему предстоит церемония погребения единственного человека, которого он любил. А черные знамена колыхались на ветру тяжело, словно мокрые рубахи, и где-то вдали играл военный оркестр.
Ничего себе сон, правда?
Артуро умылся ледяной водой, сказав весело журчащей струйке из крана старый верный заговор от беды: «Страшен сон, а Заступник милостив», – но его дурное настроение от этого никуда не делось. Сон раздражал, не забываясь, а становясь все более навязчивым и рельефным; в конце концов, Артуро даже выглянул из окна приемной, чтобы удостовериться, что перед дворцом нет траурных флагов. Не было. Самые обычные бело-голубые полотнища весело трепетали над столицей.
– С тобой все в порядке? – От государя ничего не скроешь; уже приготовившись к традиционному ежемесячному приему посетителей, тот сидел за столом и еще раз просматривал заранее поданные прошения. Артуро нахмурился. Вечно тащится сюда не пойми кто со своими слюнявыми восторгами и грошовыми просьбами, а работать никто не желает.
– Да, ваше величество, – ответил Артуро. – Я в порядке. Вы надели кольчугу?
Торн поморщился. Кольчугу, легкую, тонкую, он терпеть не мог, непоколебимо уверенный в том, что страна не будет убивать своего императора. Убежденность, которая граничила с непозволительным легкомыслием и равнодушием к своей безопасности! Артуро на это только руками разводил.
– Вы надели кольчугу? – с некоторым нажимом повторил Артуро. Император кивнул:
– Да, потерплю ее ради тебя. Посетители уже собрались?
Посетителей было десять, и прием пошел быстро. Торн умел и утешить, и приободрить, и даже строго прикрикнуть, но в итоге просители практически всегда получали то, о чем просили, и, довольные, расходились по домам. Последней вошла рыжеволосая девушка лет двадцати с осанкой истинной дворянки, в скромном, но недешевом платье. К рыжим Артуро справедливо относился с подозрением – недалеко ушли те времена, когда именно рыжие продавались Змеедушцу и, уличенные в злодействах, отправлялись на костер, поэтому он не стал закрывать дверь и встал возле входа в кабинет.
– Добрый день, сударыня. Чем я могу вам помочь?
Сквозь приоткрытую дверь Артуро видел крошечную часть кабинета и спину посетительницы – строгую, неестественно прямую. По спине струились рыжие завитые локоны, а в правой руке было зажато что-то маленькое, и рука эта чуть заметно подрагивала.
– Добрый день, сударь. Поверьте, я не задержу вас надолго.
Сударь? Давно ли к императору стали так обращаться? Артуро почувствовал, как под камзолом и рубашкой по спине потек пот: он узнал предмет, стиснутый во влажном кулачке просительницы.
Этого не могло быть. Его сон просто не имел права сбыться.
Артуро опоздал даже не на секунду – на долю секунды. Метнувшись от двери, он сбил девку на ковер, а затем время потекло медленно-медленно, и личник увидел, как император оседает на пол, схватившись за горло. Маленькая трубочка для плевков отравленными иглами, какой пользуются пигмеи в Заюжье для близкой охоты , неторопливо прокатилась у его ног и ударилась о ножку стола.
– Сир!!!
Время, словно издеваясь, поплыло еще медленнее. Артуро нанес рыжей твари несколько точных ударов, которые отключили ее на четверть часа минимум, а затем кинулся к императору. Тот хрипло дышал, зажимая горло; он успел выдернуть небольшую иглу, и по пальцам, стиснувшим шею, стекали тонкие струйки крови.
– Сир, вы меня слышите? – Артуро отшвырнул иглу подальше и разжал руку Торна: кровь полилась сильнее, но ранка была небольшой.
– Слышу, – прошептал император. – Артуро, там… в ящике стола.
Личник метнулся в сторону и дернул за ручку ящика с такой силой, что сломал несколько ногтей. На ковер посыпались какие-то конверты и – маленький полупрозрачный планшет с лекарством, который император всегда носил с собой. Он не может умереть, думал Артуро, не имеет права.
– Заступник милосердный, помоги… – Личник молился вслух, взахлеб и не осознавал, что молится.
Император хрипел и уже не мог ни дышать, ни говорить: яд заюжных дикарей вызвал паралич дыхательной мускулатуры. Артуро бухнулся на колени рядом с умирающим государем и приложил к ране найденный планшет. Рыжая тварь зашевелилась на полу и попробовала подняться. Не удалось – она тут же снова распласталась на ковре.
– Лежи тихо, мразь, – посоветовал Артуро. – Скоро я тобой займусь.
Прошло несколько невероятно долгих секунд, и наконец посиневшие губы императора дрогнули, и он сделал вдох. Артуро почувствовал такое облегчение, словно с его плеч свалился, по меньшей мере, храм на Сирых равнинах. Девка на ковре заплакала. Император открыл глаза, поморгал, щурясь на свету. Артуро чувствовал теперь, что по его щекам текут слезы, но плакать ему было не стыдно. Торн благодарно сжал его руку.
– Помоги мне сесть, – едва слышно попросил он.
Через четверть часа император оклемался настолько, что с помощью Артуро смог сесть в свое кресло и вести беседу. Артуро искренне желал подвергнуть злоумышленницу допросу третьей степени с пристрастием, но, судя по интонациям, между нападавшей и ее жертвой завязалась в высшей степени куртуазная беседа двух людей из высшего общества – пусть дама и была прикована наручниками к подлокотникам кресла, а на ее нежном личике стремительно наливался синяк.
– Так кто же вы, сударыня? Назовите ваше настоящее имя.
Дрянь всхлипнула, но голос ее, тем не менее, прозвучал ровно и гордо:
– Меня зовут Марита Стерх.
– В чем же я так провинился перед вами, госпожа Стерх, что вы уготовили мне столь незавидную участь?
Артуро хотел было сказать, что незавидная участь теперь ожидает ее саму, но Марита с достоинством ответила:
– Я дочь и невеста убитых и опозоренных вами людей. Я ненавижу вас за то, что вы уничтожили лучшую часть моего народа, растлили и развратили мою родину. Я искренне и всеми силами души желаю вашей смерти.
Шани очень грустно усмехнулся. Покрутил в пальцах плевательную духовую трубку. Положил на стол.
– Что ж, я бы очень хотел, чтобы все добрые люди имели таких дочерей и невест, – произнес он наконец. Шутит?  – испуганно подумал Артуро. Нет, вроде совершенно серьезен. – Вы совершили отважный и благородный поступок, сударыня. Ваши близкие могут вами гордиться.
Стерх подняла голову и посмотрела в глаза императору.
– Я ваша пленница, сударь, и полностью в вашей власти, – процедила она, – но это не дает вам права издеваться надо мной.
– Госпожа моя, – усмехнулся Шани, – вы и не представляете, какие  права мне дает наше нынешнее положение. Я могу порезать вас на ломтики и кинуть в Шашунку. Я могу снять с вас кожу и послать вашим родственникам. Не говоря уж о том, чтобы отдать вас моему охранному полку для забав. – Стерх содрогнулась всем телом и едва слышно заплакала. Наверно, до этого она не задумывалась о том, что ее ожидает в случае провала ее предприятия. – Однако я действительно считаю ваш храбрый поступок благородным и достойным уважения. Не всякий решится убить тирана своего отечества, – император сделал паузу и произнес: – Артуро, снимите наручники с госпожи Стерх. Она покидает дворец.
И личник, и Стерх замерли – такого поворота событий никто из них не ожидал. Наконец Артуро осмелился подать голос:
– Ваше величество, она покушалась на вашу жизнь.
– Господин Привец, – в голосе императора брякнул металл. – Вы оспариваете мои приказы?
– Ни в коем случае, ваше величество, – промолвил Артуро и негнущимися пальцами принялся открывать наручники.
Освободившись, Стерх шмыгнула носом и стала растирать покрасневшие запястья. «Неужели он ее действительно отпустит?» – испуганно подумал Артуро.
– Благодарю вас, сударыня, за столь приятное знакомство, – император деликатно склонил голову, голос его звучал совершенно серьезно, без малейшего намека на издевку. – Искренне рад буду встретиться с вами еще раз и прошу простить меня, что не провожаю вас.
Не веря в свою свободу, Стерх встала и медленно направилась к двери. Казалось, она ожидала выстрела в спину всем своим худеньким телом, напряженным, словно сжатая пружина. Когда она подошла к двери, Шани окликнул ее:
– Сударыня. – Стерх обернулась, и император бросил ей трубку. – Вы забыли.
Она не успела протянуть руку, трубка ударила ее в грудь и упала на ковер. Стерх не стала поднимать свое экзотическое оружие, потянула за ручку двери и кинулась прочь. Стук каблучков отдался эхом от стен коридора и угас.
Император тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла. Несмотря на то что опасность миновала, ему все еще было плохо.
– Ваше величество, – промолвил Артуро. – Она вернется, чтобы закончить начатое.
– Не уверен, – тихо ответил Торн. – Отправьте за ней наблюдателя, Артуро. Она либо встретится с сообщниками и тогда выведет нас на все гнездо, либо, если действовала от себя… В общем, не позвольте ей умереть.
– Слушаюсь, ваше величество.
Когда Артуро вышел, Шани сел поудобнее, покрутил в пальцах медицинский планшет, спасший ему жизнь, и на всякий случай принял еще одну дозу. Заюжный яд, надо же. На что только не идут, чтобы избавиться от того, кто лишил доступа к кормушке. Марита Стерх была дворянкой – значит, кроме высокого сословия и возможности появляться на государственных приемах, не имеет больше никаких преференций перед прочими гражданами государства: должна работать, учиться, заниматься творчеством – в общем, самостоятельно зарабатывать себе на хлеб, а не доить казну, как в старые времена делали ее предки. Исчезла возможность вытягивать соки из страны – вот и сидят сейчас владетельные сеньоры, которых гражданская война и реформы пощадили, и думают, как дальше устраиваться в жизни.
В конце концов, чем им гордиться? Длинной цепочкой удачливых авантюристов среди родни, которые никогда ничем не занимались, кроме подлости, войн и распутства? Лучшая часть народа – да неужели? В чем она лучшая? В том, что подняла руку на владыку, которому присягала в верности? Или в том, что призвала в страну интервентов?
Шани почувствовал, что начинает злиться. Всерьез злиться. А это сейчас лишнее – сердце и без того стучит так, словно собирается вырваться из груди. Гораздо благоразумнее отправиться к себе и не видеть никого хотя бы пару часов.
Скрипнула дверь, и в кабинет медленно вошел Артуро. Теперь Шани в самом деле удивился: он никогда не видел личника таким – испуганным донельзя и в то же время невероятно счастливым, у Артуро даже глаз нервно дергался от избытка эмоций.
– Сир, – каким-то чужим голосом промолвил тот. – К вам Заступник.
Вслед за ним в кабинет вошли двое в монашеском одеянии, и Артуро упал на колени, словно его ударили по ногам.

* * *

За время, прошедшее со дня их разлуки, Шани почти не изменился. Несса рассматривала его и думала, что время не имело над ним никакой власти: хотя в светлых волосах мелькает почти незаметная седина, а взгляд стал тяжелее и жестче, но в общем и целом это был тот же человек, который двадцать лет назад спас Нессу и ее отца от смерти на костре. Не сводя с них глаз, император встал с кресла и медленно вышел из-за стола.
– Артуро, – очень спокойно и ласково обратился он к коленопреклоненному личнику. – Встань, пожалуйста.
Тот его не слышал – раскачиваясь всем телом, он монотонно повторял какие-то молитвы снова и снова.
– Здравствуйте, Андрей Петрович, – с трудом поприветствовал их император на русском языке. – Не думал снова с вами встретиться. Несса, добрый день.
– Здравствуй, Саша, – сказал Андрей, откидывая капюшон своего черного одеяния. – Здравствуй.
Артуро уже трясло самым натуральным образом. Несса никогда не видела, чтобы люди так дрожали. Неудивительно, в общем-то: мало кто остался бы спокойным, встретив вернувшееся на землю божество, способное карать, судить и миловать, а для этого мира Андрей все это время оставался божеством. Шани подошел и положил руку на плечо Артуро, тот поднял голову и посмотрел на императора с ужасом и надеждой.
– Встань, пожалуйста, – еще раз попросил Шани, и Артуро послушно поднялся с пола. – Все в порядке, тебе не о чем беспокоиться. Сделай все, что я поручил тебе по поводу Стерх, и возвращайся.
Эти слова возымели эффект: Артуро коротко тряхнул головой:
– Слушаюсь, ваше величество.
Его дрожь почти прошла.
Когда за Артуро закрылась дверь, то Шани некоторое время молча рассматривал Андрея и Нессу, а затем проронил:
– Честно говоря, друзья мои, вы очень не вовремя.

* * *

– …и оппозиция решила воспользоваться вашим неожиданным исчезновением.
Андрея и Нессу разместили в северном крыле императорского дворца. За время жизни на Земле они оба отвыкли от музейной роскоши интерьеров и теперь искренне удивлялись, глядя на пышность и вычурность дворцовой обстановки: шторы из дорогих тканей, восточные ковры, ласкавшие ступни, наборный паркет из десятков сортов дерева, изящная мебель, – все это словно сошло со страниц учебников истории.
– Думаю, государь Луш тогда и сам не понял, как оказался в тюрьме. Кроме меня, у него было немало старых «друзей», которые решили не упустить такой изумительный шанс, чтобы избавиться от него… Оттуда он уже не вышел – кровоизлияние в мозг. А я достал из сейфа старый указ о престолонаследии и, по праву признанного брата, занял его место. Конечно, этого мало кто ожидал.
Сидя на изящной банкетке с тончайшей фарфоровой чашкой в руке, Несса рассматривала императора, который расположился в кресле напротив Андрея и вертел тонкую курительную трубку, но так и не закурил. Андрей, напряженный и взволнованный, слушал его, стараясь не упустить ни слова.
– Я полагаю, дальше стало еще веселее? – спросил Андрей. – Ты начал реформировать страну, урезал вольности дворянства, и началась гражданская война?
Император горько усмехнулся. Теперь, при неверном вечернем освещении, он выглядел немолодым и усталым. Впервые Нессе показалось, что они с Андреем вернулись сюда напрасно.
Зачем? К кому? Родины, которую они знали, больше нет. Как ни плыви по волнам памяти, как ни барахтайся в воспоминаниях – того Аальхарна, который был им домом, теперь уже не существует. К добру это или к худу, но его уже не вернешь.
– Интервенция Амье, – произнес император. – Под лозунгами о восстановлении законной власти. Указ о престолонаследии – хорошая вещь, легитимная даже… Впрочем, мало кто принял его всерьез. Вспомни историю Земли: там такое было не раз и не два.
– Но вы победили, – подала голос Несса, впервые за вечер. Император наконец соизволил на нее посмотреть, и это был довольно неприятный взгляд, тяжелый и цепкий. В конце концов, кто она для него такая? Никто, деревенская соплячка из прошлой жизни. Наверно, женщины тут вообще не имеют права рот раскрыть.
– Победили, – кивнул Шани. – Вытянули страну из разрухи. Живем, трудимся… Ну вы по столице погуляли, сами все видели.
– Тебе не кажется, что ты насильно изменил историю планеты? – поинтересовался Андрей. – Скоро вы окончательно завершите промышленный переворот, и прочие страны Деи потихоньку потянутся за вами.
– Кроме халенских сулифатов, – произнес Шани, пощупав повязку на горле. На белой ткани проступило крохотное алое пятно. – Им вера не позволяет.
– И все же? – настаивал на ответе Андрей.
– Видишь ли, – Шани посмотрел на трубку, словно впервые ее увидел, и убрал в карман. – Это лучшее, что я могу сделать здесь и сейчас. Даже если я изменил естественную историю Аальхарна, то кому от этого хуже? Тем детям, которые даже в самых глухих деревнях ходят в школы? Или ученым, которые могут работать, не боясь обвинений в колдовстве? Или больным, которые лечатся не целованием икон, а современными медикаментами?
– Ну ты-то, надо полагать, лечишься биоблокадой? – поинтересовался Андрей.
Шани криво усмехнулся. Несса вдруг поняла, что делало этого человека одновременно отталкивающим и притягательным донельзя: тяжелая аура абсолютной власти, витавшая вокруг него. Наверно, никто из его окружения не может ей противостоять, подумала Несса и потянулась к чайнику. За ним пойдут в огонь и в воду. И на тот свет пойдут, если он прикажет. Еще и благодарны будут, что им разрешили пойти.
– Да, – спокойно ответил Шани. – Если бы не она, то я бы с вами сегодня не беседовал. И Артуро тоже. И много кто еще. Андрей, тебе что-то не нравится?
Андрей промолчал. Сиреневый взгляд императора обратился к Нессе.
– Вам, Несса?
Та пожала плечами.
– Мне нравится, – ответила она. – Вполне. Послушайте, давайте обойдемся без споров. Та дикость, в которой я родилась и росла, мне нравилась намного меньше.
– Все эти поезда и дирижабли на нынешнем уровне развития сознания не кажутся мне благом, Саша, – произнес Андрей. – Это опасные игрушки. Очень опасные. Что потом? Расщепление атома? Дать детям в песочнице ядерные бомбы?
Шани потемнел лицом и некоторое время молчал, собираясь с мыслями, но, когда он заговорил, его голос, вопреки ожиданиям Нессы, звучал очень спокойно:
– Если бы я принес им все это извне, то ты был бы прав. Однако это все не какие-то мои изобретения по старой памяти. Это разработки людей – лучших людей! – которых я нашел, обучил и указал цель. Дальше они все делали сами: я просто создал им комфортные условия для работы. Взять хоть главного инженера Пышного или ректора академиума Амзузу – золотые головы, которые раньше прозябали в голоде и безвестности, жили в диком страхе, что в любой момент их обвинят в ереси и сожгут. Они так бы и сидели в грязи, никому абсолютно не нужные, но я вынул их оттуда, накормил их и дал возможность действовать. И они не подвели.
Андрей усмехнулся. Несса достаточно хорошо его знала, чтобы понимать: он видит правоту императора, но не может ее принять. Отталкивает – просто потому, что эта правота, несомненная в данной ситуации, противоречит всем его принципам. Шани вздохнул и подошел к окну, отодвинув штору, он посмотрел на улицу: там уже горели фонари, и привычный дневной гул столицы сменялся теплым шепотом весеннего вечера.
– Андрей Петрович, ну вот хоть убей, не хочу я с тобой спорить, – устало сказал император. – Что, ты для этого сюда прилетел? Дома не с кем было поговорить?
– Да там особо не разговоришься, – так же устало ответил Андрей. – Просто скучал по Аальхарну, Несса тоже.
Шани взглянул на Нессу: быстро, внимательно, словно хотел проникнуть в ее мысли. Несса смущенно опустила глаза.
– У вас кольцо на пальце, вы замужем? – поинтересовался император.
– Я вдова, – коротко ответила Несса. Сейчас ей меньше всего хотелось вспоминать, как земное правительство отправило ее мужа в пожизненную ссылку только за то, что он осмелился сделать запрос в бумажные библиотеки на изданную еще в двадцатом веке книгу. Он не знал, что в день его запроса книгу внесли в список запрещенных, и вскоре Олег отправился в Туннель.
…Когда у нее отняли Олега, Несса не плакала. Наглый тип с лоснящимся самодовольным лицом совал ей документы на подпись: «Я, Несса Кольцова, настоящим заявляю, что не имею и не желаю иметь ничего общего с врагом государства и разрываю все связи, деловые, родственные и общественные, с Олегом Бородиным», – она совершенно спокойно прочла написанное, а затем медленно порвала бумаги и сунула клочки в нагрудный карман мордатого. Андрей тогда еще удивлялся, почему Нессу не взяли под белы рученьки и не уволокли следом за мужем. Но она не плакала. Стояла возле здания суда и ждала. Затем на уровне второго этажа полыхнуло сиреневым – открылся и закрылся Туннель, отправляя осужденного на выбранную наугад из списка планету, и тогда Несса сняла обручальное кольцо и надела его на безымянный палец левой руки – как символ своего вдовства. Потом приехал отец и забрал ее домой – дома он вколол ей успокоительное, а потом уговаривал выплакаться, выкричать, вырвать из сердца боль потери. Однако Несса не проронила ни слезинки – только внутри что-то словно сломалось, сделав ее совершенно другой.
Она не ожидала, что еще когда-нибудь сможет заплакать. Однако теперь, оставив Андрея размышлять о разговоре с императором и бродя в одиночестве по роскошной дворцовой оранжерее, полутемной в это время суток, Несса ощущала, как в ней назревает тяжелое и давно забытое чувство, которому она не могла сейчас дать названия. Отчего именно сейчас, как-то отстраненно думала Несса, и нашла ответ: виноват запах цветущей киоли, бледно-голубого хрупкого цветка. Олег использовал одеколон с таким же ароматом, чуть горьковатым, дразнящим, почти нервирующим. Раньше Несса ненавидела этот запах и даже ругалась с мужем по этому поводу из-за него, но сейчас тревожные нотки совсем не досаждали, а казались необыкновенно родными – это был запах ее любви и ее боли, всплывший из глубины памяти. И, захлебываясь в захлестнувшем чувстве беды, отчаяния, обреченности, она не сразу поняла, что плачет, и не сразу осознала, что кто-то деликатно поддерживает ее под локоть.
Рука с аметистовым перстнем на пальце протянула ей платок.
– Благодарю вас, – ответила Несса, промокая слезы на щеках тончайшей тканью. Я плачу, думала она. Я просто плачу. Наконец-то.
– Поговорите со мной по-русски, – с некоторой долей смущения в голосе попросил император, – а то я уже стал забывать язык.
Слезы потекли еще сильнее. Запах киоли стал невыносимым. Несса, наверно, не удержалась бы на ногах, если бы Шани не взял ее за руку крепче.
– Что с вами? Несса… Что случилось?
– Простите меня, – прошептала Несса. Как неловко получилось: рыдает на глазах у другого человека и никак не может взять себя в руки – слезы текут и текут, и платок уже весь мокрый. – Простите, мне очень неудобно.
– Давайте сядем, – предложил император и осторожно повел ее к скамье, – и вы мне все расскажете.
– Не стоит, – устало прошептала Несса, сев на краешек скамьи и уронив лицо на ладони. – В самом деле, Александр Максимович, не стоит.
Шани усмехнулся.
– Меня так никогда не называли, – проронил он задумчиво. – Даже отвык от своего настоящего имени. Несса, Несса, – он обнял ее за плечи каким-то очень естественным дружеским жестом, такие давным-давно вышли из употребления на Земле, и Несса сперва вздрогнула от неожиданности. – Не стесняйтесь, рассказывайте. Я очень хорошо умею слушать.
– Вы читали Замятина?
Шани вынул трубку из чехла и задумчиво принялся протирать мундштук.
– Не помню. Это двадцатый век?
Несса кивнула.
– Тогда только слышал что-то урывками. Двадцатый век проходят в шестом классе, а меня сослали сюда в пятом. И в чем же виноват Замятин?
Уже давно наступила тьма, и где-то вдали мелодичные часы пробили полночь, а чуть поодаль, среди цветов и деревьев оранжереи, садовники зажгли подсветку – крохотные разноцветные фонарики. Метрах в десяти периодически приходила в движение человеческая тень: Артуро неслышно наблюдал за своим господином и его гостьей. Несса уже успела более-менее прийти в себя и теперь говорила почти спокойно:
– Он написал роман о тоталитарном обществе. Люди там ходят по струнке, и вместо имен у них номера. Страшная книга. Очень страшная. И абсолютно точно описывает Гармонию. Она сохранилась в бумажном варианте в нескольких библиотеках, но вы знаете, бумажные книги у нас уже никто не читает. А Олег писал диссертацию по литературе и решил прочитать Замятина…
Император курил крепкий, но очень ароматный табак, почти перебивший запах киоли. Несса подумала, что теперь, когда вокруг плавают клубы бархатного дыма, она снова успокоилась и может не сорваться в истерику.
– Я так понимаю, что его арестовали и отправили в ссылку, – задумчиво проронил Шани. – И в ссылку куда-нибудь на негуманоидную планету с уровнем комфортности ниже сорока.
– Ниже двадцати, – прошептала Несса, ощущая, что дыхание снова перехватывает. Сиплый шепот, срывавшийся с ее губ, казался потусторонним, не принадлежащим этому миру, словно она говорила из могилы. – Это Саанкх, система Жука. Там даже атмосферы нет. Голая каменная глыба… Туда и кинули Олега. За то, что он решил прочитать книгу…
– Нет, – проронил император. – За то, что он осмелился думать. А отречение вы подписали?
Несса гневно выпрямилась и поймала себя на том, что вскинула правую руку – словно собиралась закатить своему собеседнику пощечину уже за одно предположение.
– Да как вы!.. Нет! Ни в коем случае!
Император деликатно перехватил ее поднятую дрожащую ладонь и осторожно опустил ей на колени поверх складок платья.
– Ему повезло, – промолвил он глухо и грустно. – Очень.
Несса вспомнила Максима Торнвальда, которому до сих пор приходилось жить с памятью о непрощеном предательстве, и, вздохнув, дружески пожала руку Шани. Ей вдруг стало очень жаль этого могущественного человека, которого вся его огромная власть не могла исцелить от собственных страданий.
– Знаете что? – сказал вдруг Шани. – Я хочу пригласить вас на праздник.

Глава 2
Бал

Известен случай, когда во время Амьенской войны, обходя ночью войска, император обнаружил уснувшего часового. Тогда, как и теперь, за сон на посту по уставу полагались трибунал и расстрел. Каково же было всеобщее удивление, когда утром на посту обнаружили спящего часового и государя, который, приняв ружье у измученного солдата, стоял рядом с ним на карауле.
Верт Римуш. Амьенская война 
в биографиях участников. Том второй 

«Ежегодный императорский бал проводится в Аальхарне в первую ночь лета и традиционно собирает весь цвет общества. Здесь можно увидеть и представителей всех благородных фамилий Аальхарна, ведущих свой род от языческих императоров, и передовых ученых, и так называемую „новую интеллигенцию“ – писателей, актеров, живописцев. Блеск и роскошь поражают и ошеломляют, особенно когда узнаешь, что платье какой-нибудь владетельной сеньоры по стоимости равно годовому бюджету Второго халенского сулифата…»
Господин чрезвычайный и полномочный посол Амье в Аальхарне лорд Кембери отложил газетный лист в сторону и недовольно уставился на щелкавшего ножницами куафера.
– Долго еще?
Куафер невозмутимо отстриг невидимый волосок.
– Нет, господин. Полтора часа, не больше.
– Полтора часа! – застонал Кембери. – Помилуйте!
Куафер был неумолим:
– Это недолго, господин. Закончу стрижку. Вплету ленты. В конце немного подровняю усы и бородку.
Кембери задумчиво провел ладонью по подбородку, словно оценивал грядущий ущерб. Он слышал о том, что родовитые дамы Аальхарна сидели в креслах куаферов еще со вчерашнего дня, чтобы поразить гостей на балу невероятными прическами. Но он-то, в конце концов, мужчина, и как хотелось бы ему наплевать на традиционный амьенский костюм и прическу да одеться самим собой – лихим авантюристом, ветераном и бандитом. Однако, увы, послу следует быть джентльменом во всем, в том числе и в соблюдении глупых традиций.
– Ладно, – вздохнул он. – Стригите.
И ножницы защелкали снова.
Куафер управился даже быстрее, чем обещал, и в дело вступил костюмер, облачивший Кембери в темно-фиолетовый камзол, щедро расшитый золотом и каменьями, пышные шаровары, что по количеству нашитых на них золотых пуговиц не найдут себе равных на балу, и тонкие мягкие сапоги из кожи молодого козленка. На груди вспыхнули амьенские ордена, на правом боку (посол был левшой) грозно сверкнула наградная сабля, а на вычурной прическе закрепилась широкополая мягкая шляпа. Кембери осторожно повел головой и сделал несколько шагов по комнате, проверяя, не рухнут ли все эти декорации.
– Не беспокойтесь, господин, – заверил костюмер. – Все будет в порядке. Сможете даже дрызгу сплясать.
Куафер энергично закивал. Кембери сделал пару танцевальных па на пробу и вздохнул:
– Завидую я императору Торну. Ему не приходится терпеть подобные мучения.
– Еще как приходится, – заверил куафер, а костюмер пожал плечами:
– Ну не настолько, конечно, – со знанием дела заметил он и подал послу маску.
Кембери прибыл к императорскому дворцу в компании первого и второго секретарей посольства и с пышной амьенской свитой. Выйдя из кареты и умудрившись ничем и ни за что не зацепиться, посол вздохнул с облегчением и некоторое время осматривался: здание было ярко освещено и украшено цветами и лентами, на ступенях парадной лестницы расположился почетный караул в бело-голубой форме, и нарядные гости роскошной рекой втекали в двери. Что ж, проведем время с пользой для отечества, подумал посол и вместе со спутниками влился в толпу гостей. Среди перьев, шелков и бриллиантов благородных сеньоров он уловил краем глаза точеную фигурку леди Ясимин, своей близкой знакомой, – та почувствовала, что на нее смотрят, обернулась и послала Кембери воздушный поцелуй.
Императорский бал – то место, где невероятное значение всегда придается мелочам. Иногда персона женщины в маске, которая танцует с государем открывающий праздник аальхарнский мартон, может оказаться для знающего человека намного важнее того факта, что сулифатский принц в кулуарах дворца обсуждает договор о сотрудничестве с сюникеном Восточных островов. В обществе принято делать вид, что не узнаешь, кто скрывается под маской, хотя все прекрасно знают, кто есть кто. Несомненно, дурной тон обсуждать на виду у всех деловые и политические вопросы, хотя сплетничать о гостях можно в полный голос. Главное – приятно провести на балу время: на то он и бал.
– Чрезвычайный и полномочный посол Амье в Аальхарне лорд Вивид Кембери! – зычно провозгласили у входа, и Кембери со свитой вошел в бальный зал. Народу-то, народу! Говорят, в прежние времена свергнутый государь Луш тоже устраивал великолепные пышные праздники, но император Торн, судя по всему, задался целью превзойти блеском и роскошью двора и бывших, и будущих государей, хотя сам при этом отличается подчеркнутой скромностью и непритязательностью в быту, не имея привычки увешивать себя драгоценостями. Наверное, он прав: всем и без пышных атрибутов ясно, кто тут владыка… Так что пусть таинственно мерцают огни новомодных электрических ламп, оркестр играет что-то классическое, а воздух наполняется ароматом весенних цветов и дорогих духов, и дамы кокетливо поправляют маски и стреляют томными глазками направо и налево. Кембери подхватил с подноса услужливого официанта бокал дорогого южного вина и негромко сказал своим спутникам:
– Не напивайтесь, господа, помните, зачем мы все здесь, и ведите себя естественно.
Ясимин мелькнула среди гостей – ловкая дамочка уже успела найти себе кавалера – старикана Гиршема, знаменитого банкира, в свое время предложившего Торну половину имущества и трех дочерей – лишь бы не попасть под национализацию. Торн принял с благодарностью и то и другое – и с тех пор Гиршем важничает, что остался на своем месте в ранге столичных деловых персон, и радуется, что отделался малой кровью. А Ясимин когда-то начинала карьеру с того, что торговала телом в порту, и никогда бы не оказалась в высшем свете, если бы не стала фавориткой прежнего министра финансов, весьма неразборчивого в интимных отношениях. Фавор давно уже прошел, но полезные связи Ясимин сохранила, и кое-какими из них теперь пользовался Кембери. Надо будет побеседовать с ней ближе к середине бала, подумал посол, и в этот момент оркестр грянул приветственный гимн, а гости расступились, склоняясь в глубоких поклонах. Согнулся и Кембери, сорвав шляпу. В бальный зал вошел император Торн со свитой.
Подтянутый, с военной выправкой, одетый очень скромно в сравнении с окружающими, с единственным орденом на шее – еще из инквизиторского прошлого, без всяких драгоценностей, Торн выступил словно бы из ниоткуда и ласково улыбнулся гостям. Кембери вдруг всей кожей ощутил невероятную силу и обаятельную энергетику этого человека. Откуда тут что берется, мельком подумал он, но ведь все его любят. Император приветственно поднял руку, и в зале воцарилась мертвая тишина. Казалось, даже теплый ветер за окнами замер.
– Дамы и господа, – коротко промолвил император. – Я приветствую вас на балу и искренне счастлив всех видеть в хорошем настроении.
На мгновение Кембери словно оглох: собравшиеся разразились бурными аплодисментами и радостными возгласами. Повинуясь знаку дирижера, оркестр грянул классический мартон, и император протянул руку даме из своей свиты. Кембери прищурился: он никогда прежде не видел этой женщины при дворе. Молодая брюнетка, в пышном закрытом платье с корсетом по последней аальхарнской моде, хорошенькая, насколько позволяет судить небольшая маска, но какая-то неловкая и смущенная, что ли, будто бы из простонародья. Он обратил внимание и на седого господина в черном, стоявшего рядом с Артуро, императорским личным помощником; он смотрел в сторону Торна и его спутницы с нескрываемым неудовольствием.
Интересно, думал Кембери, кружась в паре с кокетливой госпожой в сиреневом, кто же это такие? Слишком уж близко они находятся к императору, чтобы оставаться инкогнито. Он увидел, как седой что-то шепнул личнику: тот просветлел лицом, словно с ним сам Царь Небесный заговорил. А спутница Торна явно не умела танцевать и отчаянно путала фигуры – император что-то шептал ей на ухо и улыбался. Танец закончился, и, вопреки протоколу, не брюнетка поклонилась императору, а он ей.
Брюнетка смущенно ему улыбнулась и скользнула в сторону, словно хотела поскорее оказаться под защитой седого и Артуро – похоже, ей было неприятно всеобщее внимание. Кембери взаимно раскланялся со своей дамой, предоставив ей кокетничать с пожилым генералом Стасем, известным по победному штурму амьенской столицы, и отступил к окну, чтобы немного выпить и понаблюдать за происходящим. Начался второй танец – более легкий и непринужденный сияк, на сей раз пару государю составила принцесса Минь И с Восточных островов в национальном костюме с полностью обнаженной грудью. Кембери посмотрел по сторонам, выискивая Ясимин, и, обнаружив ее возле входа в фуршетный зал, отправился к ней. Сияк – танец довольно долгий, времени для разговора предостаточно.
– Моя госпожа, – промолвил он, взяв Ясимин под руку. – Вы походя ранили несчастного влюбленного в сердце и не пожелали залечить его рану.
Ясимин улыбнулась. Ведь и не скажешь, что куртизанка: осанка, взгляд, повадки, не говоря уж о платье и духах, – все выдавало в ней подлинную аристократку.
– Господин посол, кто я такая, чтобы претендовать на ваше сердце? Бедная вдова, что из благородной милости допущена ко двору нашего блистательного государя.
– Смею полагать, что бедная вдова не так уж и бедна? – предположил Кембери. – Блеск ваших очей стоит намного больше всех императорских сокровищ.
Ясимин кокетливо поправила кружева, обрамлявшие весьма откровенное декольте, и игриво поинтересовалась:
– Разве господину послу интересен только блеск очей, а не то, что они видят?
– Скажу откровенно, Ясимин, мне нужна ваша помощь, – Кембери решил отбросить любезности и перейти прямо к делу. – Вы знаете, кто та брюнетка, танцевавшая с государем?
Ясимин пожала плечами.
– Я сама заинтригована, впрочем, как и все. Она при дворе впервые. Не любовница, не фаворитка, но, возможно, станет тем или другим или вообще каким-нибудь третьим. Ее колье, кстати, из аальхарнской сокровищницы, угадайте, кто ей его дал.
– А тот старик?
– Это еще интереснее. С нынешнего дня это личный врач императора. Откуда взялся, как зовут – знают, наверно, только Артуро и его величество, но я еще не осмелилась поинтересоваться у них. Так что пока это просто личный врач императора.
– Право, я теряюсь в догадках, – признался посол и поправил маску. – Благодарю вас, прекрасная Ясимин. Не сочтите за труд рассказать мне и остальные новости.
Женщина одарила его улыбкой и склонилась в реверансе. Между танцами объявили небольшой перерыв, и Кембери решил действовать, а не наблюдать. Он решительно пересек бальный зал и приблизился к угловым столикам, один из которых заняли таинственные господа из свиты императора. Старик и Артуро посмотрели на него холодно, но без неприязни, Кембери снял шляпу и низко поклонился брюнетке.
– Моя госпожа, позвольте представиться – лорд Вивид Кембери, чрезвычайный и полномочный посол Амье при дворе императора Торна, – с достоинством назвался он. Карие глаза женщины посмотрели на него с легким интересом, и Кембери продолжал: – Простите мне дерзость, что я осмелился обратиться к вам, не будучи представленным лично, и не откажите в любезности пройти со мной следующий танец.
Во время его речи взгляд Артуро изменился, став откровенно угрожающим, однако императорский личник ничего не сказал. Это бал, и задевать на нем посла ныне дружественной державы было довольно опасно.
– Спасибо, господин посол, но я вынуждена отказаться, – произнесла брюнетка. Голос у нее был приятный, с едва уловимым мягким акцентом, словно она очень давно не говорила по-аальхарнски. Старик что-то произнес на незнакомом языке, и женщина добавила, словно извиняясь: – Я давно не танцевала, простите.
– Если это единственная причина для отказа, моя госпожа, то вам не о чем беспокоиться, – сказал Кембери и улыбнулся той улыбкой, которая безотказно покоряла женские сердца. – В танцах, как и на войне, все зависит от мужчины.
Брюнетка вздохнула и протянула Кембери руку. В самом деле, если посол чего-то хотел добиться от вас, то проще было смириться и выполнить его просьбу, чем убеждать в ее недостижимости. Оркестр заиграл дрызгу – веселый и легкий танец, который требовал всего лишь элементарного чувства ритма, Кембери обнял свою даму за талию и закружил по залу.
– Моя госпожа разрешит узнать ее имя?
Женщина опустила глаза.
– Позвольте мне остаться инкогнито, господин посол, – промолвила она.
– Что ж, – искренне вздохнул Кембери, – тогда мне предстоит вдвойне тосковать о той, что походя нанесла мне сердечную рану и не позволила взывать к ней с мольбами о милости.
– Тот человек, который разговаривает сейчас с господином Артуро, – врач, – сказала женщина. – Если у вас болит сердце, то обратитесь к нему.
Кембери заметил за спинами танцующих, что старик ведет оживленную беседу с личником. Артуро Железное Сердце выглядел при этом как ребенок, которого заперли в кондитерской. Интересные люди появились с свите аальхарнского государя, очень интересные.
– Простите старого корсара, если он по невежеству нанес вам какую-то обиду, – Кембери решил сменить тактику и опустил руку несколько ниже вдоль ее спины, – и не держите на меня зла. Вы кажетесь мне гордой и благородной женщиной – я не желал задеть вас.
В глазах брюнетки он увидел интерес.
– Вы корсар?
– Был им до войны. Затем имел честь служить на флагмане «Беспощадный», однако все это в прошлом, теперь я сухопутная крыса, хотя по-прежнему слуга своей родины. Однако былое дает о себе знать, и я порой бываю недостаточно вежлив.
– Вам не о чем беспокоиться, господин посол, – промолвила брюнетка, снова потупив очи долу. Танец заканчивался, а Кембери так ничего и не узнал о ней и едва ли заинтересовал собой.
– Ваше снисходительное сердце так же прекрасно, как и вы сами, – промолвил посол. – Надеюсь, вы позволите ангажировать вас еще на один танец?
– Здесь множество прекрасных дам, – музыка закончилась, и брюнетка выскользнула из его объятий. – Уверена, вам не будет скучно.
Посол склонил голову в кратком поклоне и, предложив своей даме руку, отвел ее к старику и Артуро. Казалось, она вздохнула с облегчением.
– Благодарю мою госпожу за оказанную честь, – промолвил Кембери, – и смею тешить себя надеждой на новую встречу.
Брюнетка хотела было что-то сказать, но тут за спиной посла деликатно кашлянули.
– Лорд Кембери, – послышался голос императора. – А я-то думал, кто же это столь дерзко похитил мою даму?
Кембери тотчас же развернулся на каблуках и согнулся в низком поклоне. Правая рука его утонула в пышных кружевах на груди, а левая два раза махнула шляпой в воздухе.
– Ваше величество, трижды и три раза молю вас о прощении.
Торн усмехнулся.
– Поднимитесь, Вивид, – сказал он, с легкой хитринкой глядя на посла. – Вы же знаете, я не охотник до церемоний.
Кембери выпрямился и поправил шляпу. В свое время они с Торном встречались во время штурма столицы: тогда бывший шеф-инквизитор, который предал своего государя и узурпировал трон Аальхарна, вылетел на амьенцев во главе засадного полка – бешеный и абсолютно бесстрашный – и началась не битва уже, а полный разгром. Кембери, чудом тогда уцелевший, был уверен, что Торн принадлежит к числу легендарных берсеркеров, которые едят в специальных дозах ядовитые грибы и, сражаясь, впадают в ярость, не чувствуя физической боли и забыв об инстинкте самосохранения. Сейчас, впрочем, это был не обезумевший вояка, готовый рвать глотки врагам, чтобы они захлебывались своей кровью (и ведь действительно рвал: когда один из амьенских офицеров бросился на Торна, сшиб его с лошади и вступил в рукопашную, император самым натуральным образом вцепился ему в горло, словно дикий зверь), а уравновешенный благородный господин средних лет, в котором ничто не выдавало тогдашнего исступления.
– Искренне прошу у вас прощения, ваше величество. Я сражен прелестью и обаянием дамы.
– Вы невероятно красноречивы, Вивид, – улыбнулся император, но на сей раз улыбка была ледяной и не предвещала ничего хорошего. – Думаю, владетельным аальхарнским сеньорам очень не хватает ваших комплиментов.
Кембери отлично понял намек, раскланялся и удалился.
Уютно устроившись на одном из маленьких балкончиков, посол принялся смаковать дорогое вино и размышлять.
Значит, новый личный врач императора. Леди инкогнито здесь присутствует, скорее всего, не пользы для, а ради придания балу некоего загадочного блеска. Кто она для императора, и почему он смотрит на нее так, словно несколько лет смирял плоть, пока не столь важно. Отложим. А вот седовласый доктор со странным взглядом – жестким и каким-то растерянным одновременно – это и есть ключевая фигура.
Во-первых, Кембери его уже встречал. Очень давно, в молодости, но, несомненно, встречал. Где, когда, при каких обстоятельствах – надлежало вспомнить.
Во-вторых, как-то очень внезапно этот доктор появился. Вполне возможно, император Торн столкнулся с проблемами со здоровьем, хотя, в общем и целом, выглядит он вполне благополучно, но ведь Кембери не врач, мало ли что… А если он на самом деле при смерти? Кто станет преемником, с учетом того, что у Торна нет ни законных детей, ни даже бастардов, и куда тогда двинется огромная выстроенная им империя? Несмотря на теплый вечер, Кембери вдруг почувствовал легкий озноб.
Кембери поднялся с пуфа и выглянул в бальный зал. Отсюда, с балкона, он весь был как на ладони. Вот министр финансов раскланивается с владетельными сеньорами преклонных годов – наверняка будут обсуждать, как вытянуть из казны средства на реставрацию замков. Вот первый и второй секретари общаются с сулифатскими принцами, жены принцев в количестве десяти штук смирно стоят рядом, укутанные с ног до головы в свои безразмерные цветастые балахоны с прорезями для глаз. Кембери подумал, что напрасно никто не пытается узнать, кто именно скрывается под пестрыми нарядами, и женщины ли это вообще. Вот яркой полуобнаженной стайкой парят дамы из свиты восточной принцессы, сама же Минь И вовсю милуется с важным генералом. И все довольны и счастливы, всем весело, всем все нравится, и все обожают его величество Торна. Его невозможно не любить, не уважать, не преклоняться: Шани Торн – это культура и прогресс для всей планеты. Двадцать лет назад аальхарнцы не знали даже, что надо мыть руки, а сегодня пользуются канализацией и летают на дирижаблях. Хотя сама по себе техника, по большому счету, не столь важна: гораздо важнее переворот, произошедший в умах благодаря бывшему шеф-инквизитору. Конечно, в самых глухих деревнях народ по-прежнему опасается прививок, зато горожане с удовольствием ходят в музеи, читают книги, выписывают газеты, все слои общества от мала до велика взахлеб обсуждают опыты с электричеством и последние алхимические разработки. Торн может уйти, но любовь его народа к хорошей и интересной жизни останется и будет развиваться. И пускай добрые соседи Аальхарна пока еще кутают жен в непроницаемые балахоны и лечатся целованием чудотворных идолов, все равно пройдет не так много лет, и все они пойдут по пути, который проложил прогрессивный владыка.
Кстати, где он?
Кембери снова окинул быстрым цепким взглядом бальный зал. Личный врач императора и леди инкогнито по-прежнему сидели за столиком и беседовали, кушая экзотические фрукты, но ни государя, ни Артуро посол не увидел. «Быстро же они удалились», – подумал Кембери и собрался было спуститься вниз, но тут на балконе возникла обворожительная Ясимин с бутылкой вина и двумя высокими бокалами.
– Мой господин, – поклонилась она, – этот бал многое утратил, когда вы решили остаться в одиночестве.
Вино оказалось великолепным. Посол осторожно поставил свой бокал на бортик балкона и произнес:
– Не будем терять времени. Есть ли еще какие-то новости?
Ясимин улыбнулась, но улыбка ее вышла задумчивой.
– Люди разное говорят, но не все из этого правда.
– Иногда правда может выглядеть невероятно, – сказал Кембери, а Ясимин продолжала:
– Слухи ходят самые невероятные. Говорят, что император при смерти и едва ли не в два дня отправится к Заступнику. Министр финансов серьезно готовится к колебаниям биржи, а наши доблестные генералы заявляют, что смогут подавить любой мятеж, который неминуемо начнется после смерти Торна. Говорят, что загадочная дама, которая не знакома с бальным этикетом, – его тайная супруга и мать наследника, и патриарх Кашинец секретно скрепил их союз несколько лет назад. Говорят, что уже готов указ о престолонаследии и регентстве этой таинственной брюнетки, пока сын императора не достигнет совершеннолетия.
Кембери захотелось схватиться за голову. Вот уж воистину людские языки без костей. И как это все умудряются видеть в происходящем в сорок раз больше, чем есть на самом деле?
– Ясимин, вы умная женщина, – сказал он. – Как вы считаете, что из этого правда?
Ясимин допила вино и ответила:
– На самом деле на Торна было совершено покушение.
– Как! – воскликнул посол – он был действительно удивлен. – Когда?
– Вчера утром. Не в меру экзальтированная девица пришла на прием к императору и плюнула в него отравленной стрелой из духовой трубки. Поэтому сегодня его величество в первый раз надел бальный галстук: он закрывает повязку на горле. И кольчугу заодно. А яд пигмеев может привести к непредсказуемым последствиям – поэтому рядом с императором врач.
– Ох, Царе Небесный… – выдохнул Кембери. – Я должен немедленно сообщить об этом владыке Хилери. Откуда вы узнали об этом, Ясимин? Что еще вы знаете?
Ясимин загадочно улыбнулась.
– Первое: врач и загадочная дама – иностранцы и говорят между собой на языке, которого я не знаю.
Кембери удивился: торгуя прелестями в порту, Ясимин имела возможность повидать и послушать представителей самых разных стран. Эти интересные люди становились еще интереснее.
– А второе, – продолжала Ясимин, – то, что Марита Стерх, девица благородного происхождения, вчера была на приеме у императора, а за день до этого приобрела в портовой сувенирной лавочке пигмейскую духовую трубку для близкой охоты  на львов с комплектом стрел. Полагаю, эти факты дадут вам пищу для размышлений.
И с этими словами она гордо покинула балкон, оставив Кембери в задумчивости.

* * *

– Я не верю.
Ясимин, как и все проститутки, была невероятно религиозной и, хоть и не соблюдала постов, храм посещала регулярно и пожертвования делала крупные – ее прекрасное тело однажды даже послужило моделью для полотна «Кающаяся грешница у ног Заступника». И вот сегодня поутру, пойдя, как обычно, на службу, Ясимин вдруг застыла возле фрески Исцеляющего Заступника в главном столичном храме. Кембери видел ее – это действительно была колоссальная, великолепная работа, она изображала события двадцатилетней давности, когда божество воплотилось на земле, чтобы исцелить человечество от страшной эпидемии, но взамен благодарности ему достались только обвинения в ереси, пытки и костер. Художник Заруба, очевидец тех событий, писал фреску по памяти: Заступник в рубище стоял у позорного столпа, объятый пламенем, и протягивал зрителю ларец с лекарствами. Сверху, из облаков, на него нисходил сиреневый луч Святого Духа. И Ясимин, по обыкновению своему упав на колени и прочитав восемь просительных псалмов, вдруг посмотрела на фреску и поняла, что личный врач императора Торна и Заступник – одно и то же лицо. Это открытие настолько ее поразило, что Ясимин наскоро закончила с молитвами и помчалась в амьенское посольство – донести до лорда Кембери свои догадки.
Посол, который только под утро вернулся с бала, встретил ее неласково и в пересказанных сбивчивым голосом домыслах усомнился.
– У вас очень много интересных идей, дорогая Ясимин. Но отождествлять с Царем Небесным этого таинственного доктора – все-таки чересчур. Я не верю.
– Вы, дорогой мой Вивид, еретик, – заявила Ясимин. Все ее благородство и утонченность манер, видимо, остались вчера на балу – сейчас это была бойкая бабёнка, прошедшая огонь и воду. – Вы в Царя Небесного не веруете и все подвергаете сомнению. Не будь вы послом могучей державы… хотя как сказать – всему ее могуществу наш император преизрядно надрал зад, так вот, не будь вы послом, вас за такие речи непременно бросили бы в темницу! И поделом!
– Вам, Ясимин, не стоит рассуждать о вещах не по вашему разуму, – нахмурился Кембери: уколы в адрес Амье со стороны какой-то шлюхи ему не понравились. – Лучше вспомните мудрую истину, что молчание – золото, и не городите больше всякой чепухи. А то я начинаю жалеть о том, что вообще завел знакомство с вами.
Ясимин поджала губы.
– Пожалейте еще и о том, что я ввела вас в общество столичных банкиров. И о том, как к вам попала информация об операции «Тайфун».
– Вы правы, я вспылил, – примирительно произнес посол и снял ночной колпак. – Но посудите сами, что общего может быть у этого старика с Заступником? Так и я могу сказать, что я дух небесный, поскольку похож на его изображение в храме.
– Поверьте, господин посол, я не ошиблась, – не сдавалась Ясимин. – В конце концов, что вам стоит пойти со мной в храм и самому во всем убедиться?
Ясимин зря ругала посла: Кембери не был ни еретиком, ни атеистом. Последнее вообще было довольно опасно и, в общем-то, неразумно: доказательства бытия Божия были явлены человечеству подробно и наглядно, история второго вознесения Заступника была детально задокументирована. Поэтому в Царя Небесного, либо в Заступника, что суть одно и то же, Кембери верил во всех смыслах: и не отрицал его существования, и знал, что, в случае чего, небесный владыка ему поможет. Однако отождествлять фигуру творца небес и тверди с неизвестным стариком, появившимся при дворе императора, Кембери не собирался – что-что, а именно такое сравнение как раз и пахло ересью за милю.
Утренняя служба уже закончилась, и храм был пуст. Под его высокими сводами было тихо и прохладно – теплились крошечными звездочками свечи, да на хорах возился прислужник. Кембери окунул кончики пальцев в чашу со святой водой и провел по лбу круг Заступника.
Вода была ледяной и свежей. Посол сразу же почувствовал себя легким и бодрым, словно бальной ночи не было вовсе и он отлично выспался.
– Взгляните, господин посол, – прошептала Ясимин, обводя лицо кругом Заступника и кланяясь иконе. – Это в самом деле он.
Несколько минут Кембери рассматривал фреску и уже не мог отрицать, что его спутница права. Действительно, изображенный здесь Заступник был очень похож на загадочного доктора. Пусть с сиреневыми глазами, пусть с разницей в двадцать лет, но сходство было разительное. Практически как в охранных ориентировках.
– Вот видите, – прошептала Ясимин, заглянув Кембери в лицо. – Это в самом деле он. Он и в прошлый раз явился в облике врача.
Кембери ощутил внезапный жар во всем теле, словно его неожиданно охватила жестокая болезнь. Царь Небесный снова сошел на грешную землю… Теперь понятно, почему он пришел инкогнито и окружил свое появление пеленой загадочности. Таинственная дама, скорее всего, его приемная дочь, которая точно так же претерпела пытки и взошла на костер, чтобы вознестись на небеса. Теперь понятно, почему император с ними раскланивается, теперь понятно, почему Артуро Железное Сердце трепещет от счастья.
Стоп, сказал себе Кембери. Довольно. Не хватало еще впасть в религиозный фанатизм. Ты, Змеедушец тебя возьми, один из самых образованных людей Амье, а не какой-нибудь немытый крестьянин. Поэтому сейчас ты поедешь обратно в посольство и поразмыслишь о том, что делать дальше и чем может быть полезен этот странный доктор, кем бы он ни был – действительно Заступником или всего лишь самозванцем.
– Знаете, Ясимин, – задумчиво произнес посол. – Иногда природа играет с людьми самым необычным образом. Я разберусь что это – игра природы или иных сил. А вы, моя дорогая госпожа, пока помалкивайте о нашем маленьком открытии.

* * *

Значит, Третье пришествие.
Кембери был неплохо знаком со Святым Писанием и апокрифами: Третье пришествие Заступника на землю предвещало конец мира и суд над человечеством. Иманы халенских сулифатов, например, считали, что сперва начнется Аальх-мин-Кабр, священная война всех со всеми, и Заступник возьмет меч, чтобы собственными руками истреблять неверных. Затем последует Закатх-аль-эс-Нагар, огненный дождь с небес, который испепелит все плоды рук человеческих. Небо свернется в белый свиток, звезды осыплются во мрак, и Заступник воссядет на троне из слоновой кости, чтобы вершить суд над детьми своими. Правые и верные отправятся в небесные чертоги, чтобы вкусить благодати Божией, а еретики будут низвергнуты в серное озеро и пребудут там бесконечно – Заступник отвернет от них лицо свое.
В прежние времена Кембери неплохо знал одного из халенских вельмож: тот любил, бывало, устроиться жарким днем в тени и, попивая прохладный шербет, нараспев читать священные свитки с подробным поэтическим описанием и небесного блаженства, и мучений в преисподней. Схизматики амьенской церкви утверждали, что все будет просто. Заступнику не угодна ни война, ни небесный огонь, и он просто щелкнет пальцами и уничтожит мир, погрязший в грехе и разврате. Щелк – и станет тихо и пусто, как в начале времен, когда была лишь тьма над бездной, и лишь Дух Святой сиреневым пламенем носился над водой. Истинно верующие поносили еретиков на чем свет стоит и обещали, во-первых, явление Змеедушца, что соблазнит и увлечет две трети человечества на путь погибели, во-вторых, битву Великого Алого Дракона и Заступника, что сорвет с неба звезды и разрушит города и крепости земные, а в-третьих, суд, во время которого праведные будут награждены за верность Царю Небесному, а неверные исчезнут во веки веков, так что и памяти о них не останется.
Ни один из этих вариантов посла не привлекал. Он, конечно, любил в свое время помахать саблей, да и сейчас, став благородным господином, не отказался бы от ратной потехи, но чтобы так, до конца света воевать? В новом мире все решают не пушки, а дипломатия.
Кембери откинулся в кресле и перевел взгляд от книг к окну, за которым открывалась великолепная панорама аальхарнской столицы. Что ни говори, а война и разруха способствовали ее украшению – после изгнания амьенских войск город подняли из руин. К градостроительному плану приложил руку сам император – и прощайте, узкие кривые улочки, мрачные дома из темного кирпича и кривые разбитые дороги. Город рассекли широкие проспекты, высокие светлые дома и дворцы выросли вдоль улиц, а берега городских рек оделись в гранит. Возле моста Победы установлены были ростральные колонны, украшенные отрубленными носами амьенских кораблей, Кембери предпочитал появляться там как можно реже, однако и мост, и колонны были прекрасно видны из окон посольства, напоминая о том, кто победил и теперь вершит судьбы мира.
«Неужели в самом деле близится конец света? – подумал посол с какой-то грустной опустошенностью. – Вся наша жизнь, все труды, надежды и слава просто сгинут в никуда, словно их никогда и не было… Впрочем, это возможно только в том случае, если таинственный доктор – действительно Заступник, а не какой-нибудь хитроумный самозванец, что морочит голову императору Торну. Хотя так ли уж легко обвести вокруг пальца Торна?»
В дверь осторожно постучали, и в кабинет проскользнул Киттен – первый секретарь посольства и по совместительству боевой товарищ Кембери. После разгрома амьенской флотилии, когда уцелевших моряков, наскоро включенных в состав 1-й пехотной дивизии, бросили на отчаянный и безнадежный штурм столицы, Кембери и Киттен изрядно отличились в диверсионной работе. Подрыв трех столичных мостов был именно их работой, хотя, по большому счету, это потом никому не помогло… Ох какую кислую физиономию скривил император Торн, когда увидел господина посла и первого секретаря! Им случилось сойтись в схватке на поле битвы (за что Кембери действительно уважал аальхарнского императора, так это за то, что он никогда не прятался за солдатскими спинами в благоразумном отдалении), и Киттену удалось серьезно зацепить руку Торна, хотя тот потом и пробил амьенцу легкое – Киттен до сих пор кашлял в плохую погоду. Увидев первого секретаря на вручении верительных грамот, император машинально потер пострадавшее в бою предплечье, а потом отозвал Кембери в сторонку и жестко произнес:
– Держите своего коллегу как можно дальше от дворца, господин посол. Клянусь, если увижу его снова, то доведу начатое дело до конца. – Поэтому Киттен практически не бывал на приемах.
– Сделано, – сообщил первый секретарь, усаживаясь в кресло. – К старику приставлено наблюдение, к девушке тоже. Отследим их в течение седмицы, а там уже можно будет делать какие-то выводы.
– Да, все-таки рискованное это дело, – покачал головой Кембери. – Ведь, если что, император с нас шкуру спустит собственноручно.
Киттен самоуверенно отмахнулся.
– Пусть сначала докажет, что это мы организовали слежку. А мои молодцы будут помалкивать даже на дыбе. Не кипишуй, Вивид, все будет в порядке.
О подтвержденном сходстве личного врача императора с Заступником, изображенным на иконах, Кембери, разумеется, не сказал товарищу ни слова, обосновав необходимость наружного наблюдения проверкой слухов, полученных им из надежных источников. Киттен поверил и вопросов пока не задавал. Он вообще предпочитал сперва сделать дело, а уж потом спрашивать. Или не спрашивать – чтобы не терзаться муками совести.
– Да я и не кипишую, – вздохнул Кембери. – Просто привык все делать основательно.
– Не волнуйся, основательный ты мой, – хмыкнул Киттен.
На староамьенском его фамилия означала летящую пушинку, но ничего похожего на пух в облике первого секретаря посольства и близко не было: скорее он был похож на какую-то хищную рыбу, готовую в любой момент броситься на добычу и разорвать ее на куски. Вот и сейчас сидит вроде бы вальяжно, развалившись в кресле с томной аристократической небрежностью, но на самом деле внутренне собран, предельно внимателен и в любую минуту готов нанести удар.
– Готов к посту? – Кембери предпочел сменить тему. С завтрашнего для в Аальхарне и Амье начинался пост, с той разницей, что аальхарнцы отказом от пищи и радостей телесных поминали тридцатидневное бдение Заступника в пустыне, а амьенцы – дату исхода истинно верующих из языческих государств.
Киттен пожал плечами.
– Готов, конечно. Завтра поеду в храм Воздающей Длани каяться.
– Ты особо громко не разглагольствуй там, – посоветовал Кембери. – А то мало ли кто рядом приключится.

* * *

Розовый мрамор пола был теплым, словно кожа живого существа. Несса провела по нему ладонями и прижалась лбом. Главный столичный храм был полон народа: в первый день поста надлежало каяться и просить Заступника о спасении души.
Несса давно не была в церкви. Очень давно. На Земле осталось всего три действующих монастыря – да и те были скорее музеями, чем обителями духа. Теперь, стоя на коленях в храме, Несса чувствовала, что наконец-то вернулась домой. И пусть дом полностью изменился, и пока они с трудом узнают друг друга, но все-таки осталось нечто, не истребленное ни временем, ни расстояниями, – теплое чувство сопричастности к этому миру и этому месту.
Храм был полон народа, и поначалу Несса боялась, что ее тут задавят, – все-таки за время земной жизни навык общения с толпами людей она утратила. Однако места хватило всем, люди расположились на чистом мраморе пола и приготовились к молитве. Несса подумала, что, с земной точки зрения, молебен выглядит странно: собрался народ, уткнулся в пол задницами к небу и просит несуществующего бога выполнить их желания. «Я не на Земле», – напомнила она самой себе и закрыла глаза.
Олег не верил в бога и никогда не молился. Он был историком и лучше других знал о том, какие силы на самом деле управляют людскими жизнями – особенно в тоталитарной Гармонии. Но незадолго до того, как он пошел в библиотеку искать замятинский роман, Несса надела на его шею серебряную цепочку с крестом – и Олег, что удивительно, отнесся к этому очень серьезно и не возражал. С ней он и отправился в Туннель, только, увы, серебряный бог не защитил его. И теперь где-то на голом камне, затерявшемся в глубинах космоса, лежит человеческий скелет в жалких лохмотьях защитного костюма, и среди белых костей в свете равнодушных звезд проблескивает серебро – как надежда и память.
– Заступник всемогущий, всемилостивый и всезнающий, услышь мои слова. Из глубин тьмы мирской взываю к Тебе и на Тебя одного уповаю. Прости, что снова надоедаю Тебе своими заботами и бедами, но Ты единственный можешь услышать меня в пустоте скорби и одиночества. Не оставь меня, Владыка небесный, ибо я тону в океане греха и порока. Ты, единый, человеколюбие, милостью своей примешь мое раскаяние и утешишь, дав надежду. Я не боюсь ни ужасов ночи, ни зла, помрачающего день, и пройду долиной смертной тени, не закрыв глаза перед небытием. Одно лишь страшно – что Ты оставишь меня и омрачится лицо Твое при звуке моего грешного имени.
Патриарх в красно-золотом облачении закончил молитву и тоже опустился на колени. Все зашептали продолжение уже от себя, сперва тихо, потом громче и громче. Гул в храме нарастал, поднимался волнами и ударял в стены, чтобы сорваться вниз и вздыбиться снова.
– Пожалуйста, Господи, – прошептала Несса. – Возьми к себе Олега. Я ничего не прошу для себя, – на мгновение у нее перехватило горло, но Несса справилась с собой и продолжала: – Я даже не знаю, есть ли Ты. Но если Ты есть – то возьми его к себе. Пожалуйста.

* * *

Месяц назад Эмме Хурвин исполнилось двадцать пять.
Когда шеф-инквизитор Шани Торн жег еретиков и ведьм, не помышляя до поры до времени о престоле Аальхарна, Эмма ползала по пушистому сулифатскому ковру в своей детской среди россыпей игрушек и занималась строительством кукольных домов – в перерывах между уроками музыки, танцев и амьенского языка. Впрочем, довоенное детство теперь уже казалось сном, не более; гораздо лучше Эмма помнила полуголодную жизнь в крохотной квартирке на окраине столицы, нетопленую сырую комнату, свой вечный надрывный кашель и смерть матери от чахотки. Княгиня, та вынуждена была зарабатывать на жизнь пошивом и перелицовкой армейской формы, потом паек для гражданских в очередной раз урезали, и у нее не стало сил, чтобы держать в руках иглу. Тогда Эмма пошла санитаркой в Первый лекарский корпус. Ей было двенадцать, и она ассистировала при операциях, стерилизовала инструменты и перевязочный материал, а после ползла домой и забывалась глухим тревожным сном, в котором откуда-то издалека пробивалась нежная мелодия танца, не принадлежавшая этому миру. Потом мелодия уходила, и Эмме снились воющие от боли раненые и старший хирург, что матерно орал и на них, и на нее.
Потом мать умерла, а в войне наступил долгожданный перелом, и амьенские войска наконец-то отбросили от истерзанной столицы. Эмму отправили в детский дом, где было ненамного лучше, чем в каморке на окраине, – но там хотя бы кормили дважды в день. Серые одинокие дни тянулись друг за другом, складываясь в недели и месяцы; ни с кем из воспитанников приюта Эмма не сходилась, ее дразнили барыней и пару раз отлупили в темном вечернем коридоре. А потом в приют пришел высокий офицер со страшным пустым взглядом и бугристым уродливым шрамом через всю щеку – увидев Эмму, он схватил ее на руки и заплакал. От страха Эмма сперва лишилась дара речи, а потом поняла, что это отец, что он вернулся, что война кончилась: а поняв, разревелась так, как не плакала все эти годы.
Полковник Хурвин с дочерью обосновался в своем старом доме и продолжил работу в Генеральном штабе. Эмма пошла на Высшие курсы, а затем устроилась корреспондентом официальных новостей в «Столичном вестнике». Работа ей нравилась, хотя отец и ворчал, что благородным девицам следует выходить замуж и заботиться о семье, а не бегать по столице в клетчатом сюртучке и с блокнотом. Эмма улыбалась, целовала отца в здоровую щеку и говорила, что еще порадует его внуками. В конце концов, на работе она найдет мужа быстрее, чем если будет сидеть дома. Отец только отмахивался. Профессия Эммы была ему не по душе.
Особенно он разозлился после того, как Эмма побывала на открытом выступлении императора в составе пресс-группы и задала его величеству несколько вопросов. Редактор расхвалил ее статью до небес и назначил прибавку к жалованью, домой Эмма неслась как на крыльях, надеясь, что отец порадуется тоже. Этого, однако, не случилось. Отец страшно изменился в лице и сжал кулаки: испуганная Эмма отшатнулась в сторону, и тогда полковник Хурвин произнес яростным свистящим шепотом:
– Никогда не смей больше о нем писать… Пусть тебя прогонят к Змеедушцу в нору, но не смей. Я твой отец… я запрещаю!
– Почему? – пролепетала Эмма. Отец никогда не поднимал на нее руку, но сейчас она чувствовала, что он готов ударить – и ему безразлично, что перед ним Эмма.
– Потому что, – полковник говорил с трудом, словно ему приходилось выдавливать из себя слова, – если бы не он, то не было бы войны. Твоя мать была бы жива! Десять лет жизни, Эмма! Жизни, а не горя!
Он сделал тяжелую паузу и произнес едва ли не жалобно:
– Неужели ты такая дура, что этого не понимаешь?
Эмме не надо было повторять дважды. Она без утайки рассказала обо всем редактору, и тот ее понял – то ли не хотел проблем с полоумным полковником, то ли придерживался такого же мнения о личности его величества. Поэтому сегодня, вместо того чтобы идти на заседание Государственного совета, Эмма сидела в открытом кафе на набережной и неспешно лакомилась сырыми морепродуктами, заманчиво раскрывшими створки раковин. В этот час народу в обычно людном месте было немного: за столиками сидели двое охранцев, возвращавшихся с ночного дежурства и решивших заодно закусить, и немолодой господин в черном, который с профессиональной ловкостью хирурга орудовал ножом, пластая на куски ломоть мяса.
Потом Эмма перестала дышать. Сделала вдох и не смогла выдохнуть – горло словно сжали чьи-то сильные пальцы, не позволяя воздуху проникать в легкие. Отшатнувшись от стола, Эмма рванула воротник платья и издала тонкий жалобный хрип, хватая воздух ртом, словно рыба, выброшенная на берег, и не имея возможности его вдохнуть.
Потом ей стало страшно. Очень страшно.
Потом наступила тьма.
Ей пришел на помощь господин в черном, который ловко перемахнул через столик и тем же самым ножом, которым мгновение назад резал нежную свиную отбивную, полоснул Эмму по шее. Затем он подхватил маленький чайник с соседнего стола и резким ударом разбил его об пол. В руке господина в черном остался только носик, который он осторожно просунул в алый разрез на шее девушки.
Все. Трахеотомия в полевых условиях завершена.
Андрей выпрямился и только теперь заметил, что возле кафе толпятся зеваки и смотрят на него с испугом, оторопью и радостью. Кто-то обводил лицо кругом.
– Мой господин, – у официанта с перепугу дрожали руки. Посуда на подносе нервно звякала, будто собиралась пуститься в пляс. – Что с ней случилось?
Лежащая девушка дышала. Отек спадал.
Она смотрела на Андрея, как на чудо.
– Аллергия на дары моря, – ответил Андрей и махнул рукой в сторону деревянного блюда, на котором извивались многочисленные морские создания. – Не ешьте этих… эту… В общем, все это.
Девушка не сводила с него глаз. Кажется, она узнала его.
Эмму доставили в родительский дом, и полковник Хурвин, убедившись в том, что жизни любимой дочери ничто не угрожает, обратился к Андрею. Сулить золотых гор за исцеление Эммы он не стал и по-военному кратко осведомился: чем именно он может отблагодарить господина лекарника? Андрей неопределенно пожал плечами и ответил:
– Я спасал ее не для награды, господин полковник.
Тонкие губы Хурвина дрогнули в улыбке, словно именно такого ответа он и ожидал.
– Тогда прошу вас отобедать со мной.

Глава 3
Убийство

Генерал Керьетт вынул из кармана горсть семян поднебесника, который амьенцы обожают и грызут постоянно, и сказал: «Вот мое войско – попробуй одолей!» Я же показал ему случайно завалявшееся у меня зернышко жгучего южного перца и парировал: «А вот мое – попробуй разгрызи!»
Михась Вучич. Воспоминания генерала 

Вечерний город был просто чудо как хорош. Новомодные электрические фонари освещали центральные улицы, постепенно вытесняя своих масляных собратьев на окраины, веселые людские ручейки журчали по брусчатке тротуаров, порой отделяясь от основного потока и вливаясь то в кабачки с бело-голубыми зонтиками над столами, то в распахнутые двери театров, то в библиотеки, где читали научно-популярные лекции одни из лучших столичных ученых. Народ был разный – и благородные сеньоры, которых за милю можно было отличить по идеальной осанке и чуть брезгливому выражению лица, и интеллигенция – в подчеркнуто модных и вычурных одеждах, и рабочие – они были одеты недорого, но очень аккуратно и держались с истинным достоинством трудового человека, который действительно строит будущее своими руками. Люди шли и в церкви: церквей было много, все в отличном состоянии и дорогом убранстве. Время вечерней службы уже миновало, и в церквях проходили проповеди, которые по степени интереса у слушателей мало чем отличались от научных лекций.
Немного устав от долгой прогулки, Несса устроилась за маленьким изящным столиком одного из кафе на набережной, под ростральными колоннами, и, заказав бокал сладкого травяного настоя камуши, некоторое время наблюдала за тем, как по реке плывут прогулочные лодки. Небольшой оркестр играл незнакомую, но довольно приятную мелодию, и черноусый певец томным густым голосом выводил серенаду о любви и смерти. Несса почти не вслушивалась – просто сидела и отдыхала. Они с Олегом частенько выходили вечерами в их маленький сад и сидели, обнявшись, на скамье под цветущими яблонями, а осенью собирали маленькие темно-красные плоды в корзины. «Как же далеко я от дома», – с внезапной грустью подумала Несса, и город словно бы отозвался: «Ты и есть дома».
Да, она действительно была дома, а Олег умер. Это факты, которых не изменишь, и твое личное отношение к этим фактам не имеет значения, поскольку не способно ничего исправить. Несса вздохнула и сделала очередной глоток из бокала. Солнце садилось за реку, окрашивая дома розовым и золотым, и на набережной прибавлялось гуляющего народа. Несса подумала, что возвращаться во дворец ей совсем не хочется, надо придумать какой-нибудь повод переехать в самое ближайшее время. А чем вообще она станет заниматься, как зарабатывать на хлеб? Конечно, на Земле Несса получила специальность врача младшей категории, но здесь, с местным уровнем развития медицины, ее навыки ничего не стоят. Надо было идти в полевую хирургию…
Однако в полевую хирургию идти было уже поздно. Снова отпив из бокала, Несса подумала, что Андрей наверняка обеспокоен ее долгим отсутствием. Уже смеркается, и электрические фонари освещают набережную, делая вечерние сумерки особенно уютными. Несса покинула открытое кафе и неторопливо побрела вдоль набережной. Утром она просматривала карту города и примерно представляла, что и где находится. Вот этот особняк, тонущий в свежей беззаботной зелени молодых деревьев, – амьенское посольство, за ним начинается частный квартал и Фруктовая улица, а там она выйдет на проспект Победы, который приведет ее прямо ко дворцу. Под одним из фонарей она заметила щит с картой района и алым крестиком с надписью: «Вы здесь». Несса сверилась с картой и, миновав посольство, побрела по респектабельному кварталу. Света в окнах не было: аальхарнцы рано ложились спать. Впрочем, улица оказалась не так пустынна, как Нессе показалось вначале. Под фонарем возле одного из домов стоял, покачиваясь, мужчина с курительной трубкой в руке и что-то бормотал – видимо, был пьян. За время жизни в Гармонии Несса отвыкла от того, что люди могут напиваться и вести себя не совсем адекватно в этом состоянии, и поэтому никакой тревоги не испытывала.
Пьяница оказался джентльменом благородного происхождения – это было видно и по небрежной роскоши его сюртука и плаща, и по украшениям, и по взгляду: так смотрят хозяева жизни, пусть даже и бывшие хозяева. Однако по мере приближения выражение его мутных голубых глаз Нессе очень не понравилось, и она прибавила шагу. Мужчина некоторое время стоял молча, а потом окликнул ее:
– Эй, ты!.. Стой!
Несса обернулась.
– Иди сюда, – приказал мужчина. – И не ломайся, хуже будет.
Несса отвернулась и прибавил шагу, решив, что пьяница не станет ее преследовать. Она ошиблась: тот быстро догнал ее, рывком схватил за плечи и вмял спиной в ажурную решетку сада. От мужчины пахло смесью дорогого одеколона, спиртного и самой настоящей ненависти – и тут Нессе стало по-настоящему страшно. «Скорее всего, меня изнасилуют и убьют, – как-то отстраненно подумала она. – Или просто ограбят. Или просто убьют».
– Будет тут еще всякая дешевка строить из себя, – злобно прошипел нападавший и рванул ворот ее платья. Нессу словно парализовало от ужаса, и сквозь шум в ушах она услышала мелодичный звон – это посыпались на мостовую пуговицы с разорванного воротника. А потом вечер вдруг пронзило грохотом и вспышкой огня, и Несса рухнула во тьму.
Сознание возвращалось к ней постепенно. Сперва во мраке возник отдаленный шум – словно где-то волновалось невидимое море. Затем пришло ощущение прохлады – будто легкий ветерок налетел, коснулся и отпрянул. А затем шум и ветер сформировались во вполне определенную картину: Несса приоткрыла глаза и увидела, что лежит на изящном полосатом диванчике возле распахнутого балкона, а чуть поодаль, при свете лампы, громким шепотом беседуют двое. Одного из них она вроде бы узнала – это был амьенский посол Кембери, насколько Несса могла судить, видя его без маски.
– Да я клянусь тебе, Вивид, что никто не замышлял ни знакомства, ни вербовки! – шипел тем временем первый секретарь. – Тем более через убийство благородного гражданина Аальхарна! Ну кто знал, что кинется на нее этот отморозень? Что, надо было так все оставить?
– Кит, ты идиот! – Посол пребывал в совершенно расстроенных чувствах. – Девица попала в лапы маниака, но не успела начать страдать, как подоспел спаситель в белом! И спаситель в белом – ну так случайно получилось – оказался сотрудником амьенского посольства! Ты правда думаешь, что Торн купится на такой рояль в кустах? Да тут липой пахнет за милю!
– Вивид, съешь тебя Змеедушец! – Первый секретарь постучал себя по лбу. – Я тебе клянусь твоей могилой, что ничего такого мы не планировали! Это случайность. Ну а не вмешайся наблюдатель, то что? Принесли бы Торну ее поруганное тело – вот он был бы счастлив до усрачки! Тогда посольство Амье притянули бы к делу обязательно, и отставкой без мундира мы с тобой не отделались бы. Так что ты не ори, а подумай, как лучше все повернуть нам на пользу.
Несса глубоко вздохнула и попробовала сесть. Слушать разговор на непонятном языке ей надоело, и она подала голос:
– Господа, кто вы?
Посол Кембери что-то пробормотал своему визави и, приблизившись, осторожно присел на край дивана.
– Я Вивид Кембери, моя госпожа, – произнес он, коротко поклонившись. – Посол Амье при дворе его величества Торна. На вас напал какой-то негодяй, но сейчас вы в полной безопасности, под защитой посольства. Как вы себя чувствуете?
– Я в порядке, господин Кембери, и искренне благодарю вас за помощь, – промолвила Несса. – А что произошло?
– На вас напал пьяный мерзавец. Залил глаза и решил, что ему все дозволено. А мой сотрудник как раз возвращался в посольство и не мог пройти мимо столь вопиющей сцены. К сожалению, подлеца пришлось застрелить, – Несса ахнула, а Кембери опустил глаза и поджал губы, – но честь и сама жизнь дамы стоят того. Я лично готов понести любое наказание за совершенное преступление.
Несса вздохнула и благодарно сжала его руку.
– Спасибо вам. Я очень признательна.
– Вам что-нибудь нужно? – осведомился посол. – Я выполню все, что в моих силах.
– Я бы хотела пойти домой, – призналась Несса.
Кембери кивнул:
– Понимаю и провожу вас лично. Вы действительно хорошо себя чувствуете?
– Вполне, – сказала Несса, вставая с диванчика и прислушиваясь к себе: вроде бы все в порядке, но теперь надо постоянно быть готовой к худшему. А беда, оказывается, может прийти совершенно неожиданно и буквально из ниоткуда – здесь это возможно. Интересно, как же тут живут люди, ожидая удара в любой момент? Или просто привыкли, не замечают, верят, что лично с ними плохого не случится?
В родном доме по темным углам таились чудовища.
– Не гневайтесь, моя госпожа, – сказал Кембери, когда они покинули посольство и легкая коляска покатилась к проспекту Победы, – однако я снова спрошу, как вас зовут.
– Меня зовут Инна, – представилась Несса. На Земле ее периодически звали то Инессой, то Инной, то Нессой, называть же свое настоящее имя ей не хотелось.
– Необычное имя, моя госпожа, – промолвил Кембери. – Разве есть такая святая?
В Аальхарне и Амье детям традиционно давали имена святых и мучеников. Изредка нарекали языческими именами, да и те переделывались на новый лад. Несса улыбнулась.
– Да, есть. Местночтимая святая, известная праведной жизнью. Малоизвестная святая, увековечившая себя праведной жизнью.
– Это имя вам очень подходит, моя госпожа, – улыбнулся Кембери. – Теперь я знаю, как помянуть в молитвах ту, что коснулась моего сердца.
Комплимент был простенький и позволительный в любых ситуациях: он ни на что не намекал и никого не компрометировал. Как говорят в Амье, и для девочек, и для бабушек. Однако спутница Кембери опустила глаза, а на ее щеках появился легкий румянец, словно она действительно смутилась.
– Не надо громких слов, господин Кембери, – промолвила Инна. – Они сотрясают воздух, но не собеседника.
Нет, она и в самом деле смущена! Если слухи не врут, то император, похоже, держал ее в сундуке вдали от белого света и людей. Ну с него, допустим, станется, но как послу вести себя дальше?
– Простите, моя госпожа, – совершенно искренне произнес Кембери. – Я не слишком искусен в общении с благородными дамами, поэтому иногда забываю, что мои слова могут смутить.
– Я помню, – улыбнулась Инна. – Вы корсар, и иногда прошлое дает о себе знать.
– В самом деле, – кивнул Кембери. Коляска остановилась, давая дорогу медицинской карете: врач мчался куда-то по срочному вызову. Вместо привычной Нессе земной мигалки на крыше красовался бело-голубой флажок с алым кругом Заступника. – Хорошее было время, даже иногда скучаю.
– Вам нравится сражаться? – недоверчиво осведомилась Инна.
– Мир я люблю гораздо больше, – ответил Кембери. – Наверное, просто тоскую по ушедшей юности. Это, знаете, как у Эделина: «Все в прошлом, боль моя, моя любовь, и я в минувшем тоже затерялся…»  Приятно вспомнить, что когда-то ты был молод, лих, любил, тебя любили. Но я бы вовсе не хотел снова тонуть вместе со всей командой корабля или сойтись в поединке с его величеством Торном. Совсем не хотел бы.
Его спутница понимающе кивнула.
– А чего бы вы хотели?
Коляска остановилась возле монумента Духу Победы – крылатая женщина на постаменте попирала ногами вражеское оружие и знамена, вскидывая в небеса руку, держащую меч. Кембери подумал, что пора действовать более решительно.
– Сейчас я бы хотел попросить вас о встрече завтра вечером. Не отказывайте сразу! – воскликнул он, видя, что женщина готова отвергнуть его просьбу. – Я не сделаю ничего, что могло бы компрометировать вас в глазах общества или вашего супруга.
Инна опустила глаза.
– Я вдова, – ответила она еле слышно. – Мой муж погиб полгода назад.
Похоже, то, что Кембери принял за смущение, на самом деле было проявлением скорби.
– Я не желал причинить вам боль.
Инна кивнула и открыла дверцу коляски. Кембери подумал, что до дворца она доберется без приключений, – вон повсюду охранцы расхаживают, и до беды не дойдет. Посол сошел на брусчатку первым и подал даме руку. Инна спустилась вниз и поправила разорванный воротник.
– Еще раз искренне благодарю вас за спасение, господин посол, – промолвила Инна. – Я действительно очень вам признательна.
– Это наименьшее, что мог бы сделать джентльмен в подобной ситуации, – ответил Кембери, не выпуская ее руки. Рука была изящная и очень мягкая, словно Инна никогда и никакой физической работой не занималась. – Возможно, я излишне настойчив, но, тем не менее, повторю свое предложение.
– Хорошо, – кивнула Инна. – Завтра я буду ждать вас.
– На этом же месте, – произнес Кембери, поднося руку Инны к губам. – После первой вечерней молитвы к Заступнику.
Инна кивнула, и на ее щеках снова проступил румянец. Кембери мысленно одернул себя: ничего личного. Только работа, не больше.
Когда женщина обошла памятник и побрела по аллее Героев ко дворцу, Кембери задиристо улыбнулся и забрался обратно в коляску. Что ж, пожалуй, все, что ни делается, делается к лучшему. Пусть к выяснению истины он не продвинулся ни на шаг (да еще ведь надо что-то сделать с трупом того аальхарнского выродка), зато удалось слегка войти в доверие к загадочной Инне. Значит, вдова… Кембери неплохо разбирался в людях, чтобы понять, что женщина не обманывает и очень тяжело переживает уход мужа. Ну и Царь Небесный с ним, завтра они продолжат общение, и Кембери сумеет выведать информацию и о ней самой, и о таинственном враче императора. А пока не будем делать поспешных выводов и поедем домой.
– Благородный господин, – окликнули его.
Кембери увидел, что возле коляски топчется парнишка с пачкой самодельных плакатиков.
– Чего тебе?
– Взгляните, мой господин, – парнишка протянул послу один из листов. – Вы видели эту девушку?
На плакате была изображена рыжеволосая девушка с грустными серо-зелеными глазами. «Марита Стерх. Ушла из дома и не вернулась», – прочел он. Стерх, Стерх – знакомая фамилия. Посол едва не хлопнул себя по лбу: так это же та девушка, которая, по словам Ясимин, покушалась на Торна. Плевалась отравленными стрелами.
– Нет, – ответил Кембери и вернул листок парнишке. – Совершенно точно, я ее не видел. Удачи тебе в поисках.
Он прекрасно знал, что рыжую Мариту уже не найдут живой. Так, собственно, и вышло.
Утром один из гондольеров, выплывая на Шашунку в своем водном такси, заметил в воде нечто, что при более тщательном рассмотрении оказалось телом молодой рыжеволосой девушки. Гондольер немедля просигналил охранцам на берегу об обнаружении утопленницы, и вскоре тело уже достали на набережную, а прибывший лейтенант Крич, помятый и хмурый после вчерашнего, угрюмо принялся изучать неприятную находку. По возрасту и сроку службы Кричу давно уже полагалось носить капитанские лычки, но начальство с повышением не спешило, передавая вечному лейтенанту те дела, расследование которых было заведомо дохлым номером. Например, исчезновение рыжеволосых девушек в столице. Раз в три месяца из реки извлекали очередной искромсанный труп, регулярно, как по часам, хоть к гадалке не ходи. Вот и еще одна. Крич присел на корточки рядом с трупом и провел беглый осмотр: убита одним ударом в сердце, по всей видимости, вчера вечером. Карманы пусты, кольца с пальцев сняты. Крич тяжко вздохнул и выпрямился, дав отмашку охранцам загружать тело в фургон и везти в морг.
– Наш?
Его коллега Пазум, тоже лейтенант, но подающий большие надежды, неслышно подошел сзади. Крич пожал плечами и вынул из кармана трубку.
– Не думаю. Скорее всего, это убийство с целью ограбления. А наш цацки оставляет.
– Ты думаешь, у нее были цацки?
– Конечно. На пальцах полоски от колец – носила не снимая.
Пазум состроил гримасу, которую можно было толковать как желание сбросить ношу с плеч как можно скорее.
– Ну тогда так и оформим. Личность определим по заявлениям о пропаже. А цацки наверняка уже в ломбардах звенят.
– Будем искать, – подытожил Крич и, на прощание пожав коллеге руку, пошел в сторону Халенской слободы. Надо было составить рапорт, но ведь это можно сделать и за кружкой пенного.
Позже, сидя в кабаке, Крич вдруг понял, что утренняя головоломка складывается в законченную картину. Это было не убийство с целью ограбления. Далеко нет. Крич вспомнил, что дыра на платье располагалась немного ниже раны под левой грудью, и крови на самом платье было совсем немного. Сначала девушку раздели, надругались над ней, а потом ударили ножом. Затем на нее натянули одежду, в которой торопливо сделали дыру, сняли кольца с пальцев – и отправили в реку. Искать драгоценности в ломбардах и у скупщиков бессмысленно – убийца не испытывает нужды в деньгах, а колечки наверняка хранит в качестве сувениров. Да и есть ли смысл искать этого мерзавца вообще? Крич основательно приложился к своей кружке и ответил себе: нет, смысла в этом ни на грош. А вот если определить личность убитой, а затем подвести под это дело кого-нибудь из тех, кому и так уже светит долгий отдых за решеткой, вот в этом смысл несомненно имелся. Тогда и капитанские лычки наконец-то появятся.
Сказано – сделано. Безутешные родные опознали Мариту Стерх, а уже к вечеру Крич собственноручно совершил задержание подозреваемого в убийстве, который после трехчасовой беседы с пристрастием дал признательные показания. Столичные газеты подробно осветили это дело, представив фигуру лейтенанта в самом выгодном свете, и начальство, скрипя зубами, написало-таки рапорт на высочайшее имя о повышении Крича до капитана.
И пока никто не знал, что в столице был человек, который не поверил официальной информации об окончании расследования.
Хела Струк происходила из древнего и благородного рода Струков, который впервые упоминался в летописях еще при языческих императорах: тогда первый Струк изрядно отличился в битве Восьми государей и получил княжеское звание на вечные времена. Выше князей на иерархической лестнице стоял только император, и если бы прадедушка Хелы, отчаянный гуляка и пьяница, не спустил в игорных домах Гиршема половину родовых капиталов, то Струки никому не уступали бы и в богатстве. И пускай жилось им не так, как в старые времена, когда Будан Струк мог в озорстве растопить деньгами камин для своей любовницы, семья Хелы по-прежнему считалась состоятельной. Хелу и ее брата воспитывали лучшие учителя и наставники, дети не знали отказа ни в игрушках, ни в сладостях, и жизнь казалась Хеле увеселительной прогулкой по дорогам сказочного королевства, усеянным бриллиантами из дедовских сундуков. О том, что состояние ее семейства во многом зависит от сотен крепостных, которые трудятся на неурожайных загорских полях с утра до ночи и даже серого горького хлеба едят не досыта, Хела не задумывалась и вместе со всем семейством хохотала над милой остротой матери: «Что ж, коль у них нет хлеба, то пусть едят пирожные!»
Все изменилось после того, как пришел Заступник, взошел на костер за грехи людские и вознесся на небо. Страна замерла в ожидании, а затем, словно кто-то могучий и властный толкнул ее, сорвалась в пропасть. Государь Луш, помазанник Небес, был лишен престола и отправился в тюрьму, где умер при загадочных обстоятельствах, а власть немедленно прибрал к рукам безродный выскочка и развратник Торн, который еще в бытность шеф-инквизитором не считал зазорным путаться с ведьмами и еретиками. Хела ушам своим не поверила, когда отец, как-то резко сникший и постаревший, вернулся домой с главной столичной площади и сбивчиво пересказал, что новый государь объявил отмену всех владетельных прав и дал волю крепостным.
Волю! Безграмотным крестьянам, которые родились в грязи и в ней же должны умереть! Глупо, безрассудно, вопреки законам небесным и человеческим. Однако же одним мановением руки нового государя бывшие крепостные стали свободными и равноправными гражданами новой империи. Хела прочла потом речь императора, опубликованную во всех газетах и вывешенную на каждом углу, и некоторые выдержки из нее запомнила навсегда. «Все люди сотворены равными и одинаковыми перед лицом Заступника, и все имеют право на жизнь, свободу и стремление к счастью. Когда мы предстанем перед Судией Всемилостивым и Безжалостным, то Он не увидит разницы между владетельным сеньором, крепостным крестьянином и мной. Поэтому во имя нашей Родины, истинной веры и любви к своему народу я отменяю крепостное право в Аальхарне навечно и объявляю уравнивание в правах и обязанностях для всех его граждан…» 
Естественно, чернь носила нового императора на руках. А вот приличные люди подобного восторга не испытывали. Как вообще можно допустить, чтобы какая-то прачка или крестьянка была равна в правах с княгиней? Глупости! Приход амьенских войск казался лучшим людям Аальхарна идеальным выходом из безумной ситуации: сумасбродного выскочку свергнут – и все будет по-прежнему. Однако ничтожному быдлу, как оказалось, теперь было что терять, и война, которая должна была решиться малой кровью, растянулась на много лет, вывернув наизнанку привычный быт и лишив всех надежды даже на частичное восстановление нормального хода вещей.
Брат Хелы скрепя сердце присягнул на верность новому владыке и изрядно отличился на военном поприще. Хела им гордилась – Алеко не так давно получил генеральский чин и смог наконец переехать из казарм в положенный ему по должности собственный дом. Сама же Хела аккуратно тратила жалкие остатки великого состояния Струков и зарабатывала себе на жизнь библиотечной работой. Какой стыд, думала она, сидя за своим столом в центральной библиотеке и оформляя карточку на очередную книгу для каталога, я, наследница древнего рода, вынуждена работать за ничтожные гроши рядом с этими выскочками, которые и читать-то едва умеют. Однако она благоразумно скрывала собственное презрение, и директор библиотеки, сын деревенского священника, выбившийся в люди благодаря императору, очень хвалил строгую молодую женщину с идеальной осанкой и тонкими, всегда поджатыми губами.
Конечно, кое-какие привилегии у дворянства все еще оставались. Например, посещение государственных праздников. Ежегодный императорский бал раз в год давал Хеле возможность нарядиться в дорогое платье и надеть еще не распроданные драгоценности. Ах, как она танцевала! Словно в старые времена, когда отец задавал роскошные балы в их милом доме, и Хела скользила по паркету, едва касаясь его носками изящных туфель. В кавалерах у нее недостатка не было – и дворяне, и важные господа из так называемых новых аальхарнцев считали за честь пригласить ее на тур танца. Легкая, изящная, какая-то неземная, Хела казалась небожительницей: поклонники засыпали ее подарками и письмами, но сама она не желала отдавать ни руку, ни сердце – никому из них.
Однажды на балу ее представили Торну. Хела никак не выказала своей ненависти и сделала реверанс с таким изяществом, которое скорее подошло бы воздушной фее, а не живому человеку.
– Ваше величество, – промолвила она, опустив взгляд долу, – я искренне счастлива видеть вас.
– Моя госпожа, – донеслось до нее, – наше знакомство – честь для меня.
Потом колонки светской хроники всех газет сообщали, что давно не приходилось видеть столь изящную пару: танец его величества и госпожи Струк покорил всех легкостью, красотой и непринужденностью движений и истинным достоинством. А Хела, вернувшись домой, вдруг поняла, почему нынешний владыка Аальхарна пользуется такой любовью: его внутренняя сила и обаяние власти делали его неуязвимым, и сочетание этих качеств покоряло и полностью подчиняло волю. Даже если бы она, Хела, решилась зарезать его на балу – а такие мысли не раз приходили ей в голову – у нее ничего не вышло бы – и нож выпал бы из внезапно ослабевшей руки.
У Мариты Стерх, единственной подруги Хелы, покушение все-таки получилось. Утром в день бала, когда Хела готовилась к танцам, Марита пришла к ней и сказала:
– Хела, вчера я стреляла в императора.
И, разрыдавшись, она упала в кресло.
К чести Хелы следует сказать, что в сложных ситуациях она не теряла самообладания и теперь сперва напоила подругу успокаивающим отваром прянты, а затем, когда Марита пришла в себя и смогла говорить без слез, спросила с нескрываемой надеждой:
– Он мертв?
– Нет, – горько ответила Марита. – Я плюнула в него отравленной стрелой, но он смог добраться до своих лекарств. Он выжил, Хела, выжил!
– Тебе удалось сбежать? Тебя преследуют? – Только сейчас Хела поняла, что ее могут забрать в пыточные, как сообщницу государевой преступницы.
Однако Марита отрицательно покачала головой:
– Он отпустил меня. Хела, я сама в это не верю, но он дал мне уйти. И еще сказал, что мой поступок достоин всяческого уважения… Дескать, не каждый осмелится поднять руку на тирана своего отечества.
– Мерзавец! – только и смогла выдохнуть Хела.
Марита кивнула и снова залилась слезами.
А теперь она была мертва.
Читая в газетах отчеты об охранном расследовании и панегирики следователю Кричу, Хела не верила ни единому слову. Ее подругу жестоко убили, выставили виновным какого-то мелкого жулика, что числился на примете у охранцев, и думать забыли, что Марита Стерх вообще существовала на свете. Но откуда же подобное зверство, рассуждала Хела, регистрируя новые книги. Почему сперва Мариту отпустили с миром, а потом погубили? Неужели Торн и его прислужники тут на самом деле ни при чем, и этот отъявленный негодяй действительно проявил душевное благородство? Хела криво усмехалась. Будь она этим властным подонком с тяжелым сиреневым взглядом, то каковы были бы шансы Мариты уйти живой? Нулевые, и даже меньше, чем нулевые. Пусть даже Торн не убивал несчастную Мариту собственноручно, он все равно причастен к этому.
Оставались сущие мелочи – доказать его вину.

Глава 4
Как ловят птиц

Кембери сидел на балконе амьенского посольства и размышлял о том, как ловят птиц.
Одна такая птица, бело-голубая, с неторопливым достоинством проплывала над ним: пассажиры императорского дирижабля «Круг Заступника» следовали из столицы к югу. Потрясающее все-таки зрелище! Огромная туша дирижабля казалась не венцом технического прогресса, а живым существом, выведенным в лаборатории, – очень уж важно и размеренно плыла она по небу. Вечером его пассажиры уже будут на юге, у теплого моря.
В Амье дирижаблей не было. Когда Владко Пышный, обласканный императором, корпел над своими чертежами, на родине Кембери таких вот изобретателей тащили на костер по обвинению в ереси. Умница все-таки государь Торн, великий умница. Летательный аппарат, чтобы бороздить небо, – ну и Заступник с ним, что ересь: главное – это его практическое применение. Не надо притягивать вечную битву добра и зла к делам повседневным, Заступник и Змеедушец ежечасно сражаются в иной плоскости. И теперь дирижабль служит для ускорения и оптимизации перевозок, а Амье отстает от Аальхарна в техническом развитии на двадцать лет, и это еще скромно признаваемый минимум. Своих инженеров, уровня Пышного и Амзузы, в стране нет. И хотя владыка Хилери недавно открыл несколько академиумов, это не сократит разрыв в знаниях, во всяком случае не сразу. Людей ведь надо обучить с нуля и направить их работу в нужное русло, а в это время ученые Аальхарна тоже не в носу будут ковырять.
Дирижабль двигался к югу, а Кембери размышлял о том, как ловят птиц – огромных таких птиц белоголубого окраса. Пожалуй, Хилери прав: начнем с простого копирования технологий, а там и свои специалисты вырастут – иначе Амье, прежде великая держава, будет вынуждена вечно следовать в кильватере прогрессивного Аальхарна.
Итак, что ему нужно? Завербовать Пышного и заставить работать на Амье не получится. Деньгами ученого не подкупить. Поймать его на неких возможных грехах тоже не выйдет – все его грехи, и прошлые, и будущие, заранее списаны императором. В каких-нибудь сулифатах жену и детей Пышного, не обинуясь, похитили бы – и тогда ученый стал бы оперативно ковать орудие возмездия; да только мы не в сулифатах, и Шани Торн собственноручно свернет голову тому, кто хоть взглядом обидит любимого ученого страны или его чад и домочадцев. Работать за идею? Пышный так и делает, по большому счету.
Кембери решил обойтись без особенных напряжений ума и пойти по пути наименьшего сопротивления. По закону вся научно-техническая документация Аальхарна копируется и отправляется в архивы Государственной императорской библиотеки, и чертежи дирижабля, надо полагать, находятся там же. Конечно, не в открытом доступе для всех, но выудить их оттуда гораздо легче, чем завербовать Пышного и выведывать информацию непосредственно у него. Кембери пригубил воды со льдом из высокого хрустального бокала – день выдался довольно жаркий – и придвинул к себе толстый справочник «Люди столицы»: там в алфавитном порядке перечислялись все хоть сколько-нибудь значимые персоны, а также указывались их должности и адреса. Открыв раздел «Библиотеки», Кембери вооружился карандашиком и принялся подчеркивать имена библиотекарей с правом особого доступа.
Таких оказалось пятеро. Кембери переписал их имена на отдельный лист и звякнул в колокольчик, вызывая личного секретаря.
Через четверть часа, когда вода в бокале иссякла, а солнце достигло зенита, секретарь принес пять тощих папок – досье на нужных персон. Кембери попросил еще воды и погрузился в чтение.
Спустя пару часов, когда жара достигла своего предела, а в сторону сулифатов двинулся еще один дирижабль, «Принц Аальх ибн Сафрани», Кембери смог поставить в своем списке галочку напротив фамилии того человека, которого следовало разрабатывать в первую очередь. А поставив галочку, он радостно воскликнул на диалекте родного приморского поселка:
– Ай да Кембери! Ай да сукин ты сын!
Потому что персона для оперативной разработки подобралась – лучше некуда.
Вечером Кембери сменил официальное одеяние на непритязательный внешне, но пошитый из дорогих тканей костюм государственного служащего и отправился прогуляться по набережной Роз. В этот час набережную заполнял гуляющий народ, и господин посол легко смог смешаться с толпой – здесь попадались самые разные, порой весьма примечательные типы, так что даже его южно-смуглая темноглазая физиономия не привлекала к себе никакого внимания. Кембери миновал памятник затонувшим кораблям – именно здесь флот Амье потерпел сокрушительное поражение и перестал существовать; в знак добрососедских отношений император Торн приказал воздвигнуть здесь колоссальный монумент, под которым теперь назначали свидания парочки и играл небольшой народный оркестр, а мимы в красно-черных домино разыгрывали сценки из жизни заполян, что славились по всей стране милым наивным тупоумием. Кембери обошел памятник, разглядывая паруса кораблей в мраморной пене, и заметил, как оборванный мастер карманной тяги, явно имевший в этом районе недурной промысел, примеряется к сумочке строгой дамы благородного происхождения. Дама, блондинка с синим северным взором, гордо не смотрела по сторонам и поэтому ничего не замечала, и содержимое ее кошелька наверняка перекочевало бы в грязную ладонь оборванца, если бы Кембери не схватил его за плечо и не заломил руку боевым пиратским приемом. Кожаный кошелек дамы шлепнулся на мостовую, а сама она испуганно вскрикнула и едва не лишилась чувств. Кембери с изяществом, достойным танцора императорской балетной школы, дал воришке пинка и подхватил даму, не позволив ей упасть. Незадачливый вор мигом скрылся в толпе, а синеглазая блондинка приоткрыла глаза и прошептала:
– Заступник Всемогущий… Кто вы, сударь?
– Лорд Вивид Кембери, – представился посол, несколько усилив амьенский акцент, и протянул даме кошелек. – Моя шпага всегда к вашим услугам, прекрасная госпожа.
Знакомство состоялось.
Позже, в посольстве, когда Кембери вошел в свой кабинет, Киттен, уже сменивший лохмотья оборванца на привычную домашнюю рубашку свободного покроя и шелковые шаровары, продемонстрировал послу забинтованное плечо и попенял:
– Не, ну это ни в какие ворота не лезет! Закрутил бы тихонько, и все.
– Не жалуйся, – парировал Кембери: сегодняшним происшествием он остался весьма доволен.
– Гадом буду, ты мне плечо вывихнул, – проворчал Киттен. – Ну да ладно: лишь бы пользы для. Рассказывай, что там вышло.
– Вышло все, как и задумывалось, – сказал Кембери, вольготно усаживаясь в кресло. – Эта Хела просто идеальный тип. Старая дева, заносчивая дура и невероятная гордячка, которая дальше своего длинного носа ничего не видит.
– Помнишь, как у ибн Сахеба: «На гордеца не надобно ножа, лишь лести его требует душа…»  – ухмыльнулся Киттен и потер плечо. – Ну и ты, разумеется, быстро нашел к ней подход.
– Конечно. Прихвастнул несуществующим дворянским титулом, побеседовал с ней о восстановлении монархии и пару раз отпустил комплименты ее прекрасным глазам – но не фривольные, разумеется. У нее, кстати, недавно погибла подруга. Помнишь, Марита Стерх, в газетах писали о ней в связи с делом рыжих.
Киттен кивнул.
– Помню, это та Марита Стерх, которая охотилась на льва в императорском дворце, и охота кончилась неудачно, – сказал он. – И наверняка твоя Хела смогла сложить два и два и сделать правильные выводы о результатах злополучной ловли?
– Я уверен, что так оно и было, но ты сам понимаешь, что неразумно говорить об этом при первой встрече, – за окном переливисто защелкал крошечный пратуш, и некоторое время Кембери задумчиво внимал радостным птичьим трелям. Вот создание, которое никому не придет в голову ловить, – оно и так летает в каждом саду, и можно сколько угодно наслаждаться его песнями. – Завтра мы условились встретиться в опере, дают «Прекрасную охотницу». Вот и посмотрим, как все сложится, – очень уж название подходящее.

* * *

«Прекрасная охотница» по праву считалась вершиной оперного искусства Аальхарна. Здесь был и классический сюжет, и образ возвышенной героини, отдавшей жизнь за освобождение родины, и непосредственная правдивость изложения, и удивительная музыка гениального Черутто, который достиг в этой опере вершины своего дарования, но главное украшение – небесное сопрано Доры Кривич и изумительный тенор Марко Леся. Когда Лесь исполнял заключительную арию «Где ты, любовь моя…» , оплакивая погибшую возлюбленную, в зале мало кто мог сдержать слезы.
В Амье оперы не было. Все владыки считали этот вид искусства блудом и ересью, но Кембери не мог с этим согласиться, оперу он любил и не упускал возможности посещать премьеры, тем паче Императорский оперный театр славился масштабом и монументальностью постановок: в той же «Охотнице», например, на сцене появлялась точная копия государева охранного отряда – актеры массовки верхом на лошадях, со штандартами, при полном параде, – колоссальное зрелище! Хела тоже любила оперу – еще и потому, что могла показать на публике фамильные бриллианты; провожая свою даму до места в первом ряду, Кембери был просто ослеплен блеском драгоценных камней на высокой напудренной шее.
В этот раз «Охотница» в новой постановке собрала в зрительном зале лучших людей империи. Кембери заметил тут и финансистов, и интеллигенцию, и даже, к удивлению своему, военных. Этим-то что надо от искусства, язвительно думал посол, рассматривая ордена и эполеты, видно же, что на всех одна извилина, да и та – след от кивера. Тем не менее армейцы перелистывали программки, просматривали либретто и даже пытались его обсуждать: видимо, император решил внедрить культуру в армию, вот и приходится бедолагам рассуждать о том, чем сопрано отличается от собрана – мясной северной похлебки. Императорская ложа пока пустовала, Хела скользнула по ней взглядом, и по ее лицу пробежала тень. Это не укрылось от Кембери, и он с удовлетворением подумал, что находится на верном пути.
– Вы уже слушали «Охотницу», господин Кембери? – поинтересовалась Хела, с благородной небрежностью просматривая либретто.
– Разумеется, моя госпожа, – кивнул Кембери, – в старой постановке. Тогда еще партию Девы пела не Кривич, а Ляна Супесок.
Хела едва заметно усмехнулась.
– Супесок попала в театр исключительно по протекции, – проронила она. – Но если техника исполнения и голос оставляют желать лучшего, то не поможет даже фавор Артуро Железное Сердце.
– Вы абсолютно правы, сударыня, – кивнул Кембери, глумливо ухмыльнувшись про себя: ходили слухи, что личник императора склонен любить исключительно мужчин. Загорянин, что с него взять, – там такие причуды у каждого второго. Впрочем, Царь Небесный с ним, есть и более интересные дела. – Будем надеяться, что премьера нас не разочарует. Кривич изумительно хороша на сцене. А какой голос! Будто дух небесный поет славу Заступнику.
Хела посмотрела на него с уважением.
– Вы разбираетесь в опере, Вивид, для мужчины это редкость. Сейчас ведь сюда часто приходят не наслаждаться музыкой, а обсудить фигуру примы и посплетничать о новых любовницах тенора.
– Да, общий упадок нравов трудно не заметить, – согласился Кембери. – То ли было в прежние времена! Возвышенность и достоинство еще ценились… – Он вздохнул и взглянул в глаза своей спутницы. – Иной раз я очень тоскую по прошлому.
Хела хотела было ответить, но внезапно вздрогнула и посмотрела на императорскую ложу. Кембери проследил за ее взглядом и увидел Инну.
Ее словно выделял солнечный луч, широкий и ясный. Артуро и император, которые были с ней, казались тенями на заднем плане – скучными тенями, не имевшими никакого значения. Инна была бледна, словно после болезни, драгоценности и дорогое платье только оттеняли бескровность ее лица – тем не менее Кембери готов был поклясться, что прекраснее женщины он не встречал никогда. Инна казалась гостьей из иного мира, призраком или духом небесным: именно эта нездешность и поразила господина посла.
Продолжать глазеть было уже невежливо; Кембери усилием воли взял себя в руки, напомнив, что все это только работа, и обратился к своей спутнице:
– Моя госпожа, вы бледны. Все ли в порядке?
Хела смотрела на государеву ложу с такой лютой злобой, что Кембери едва не издал радостный возглас: вербовать знатную даму можно было хоть сейчас. Однако Хела совладала с собой и ответила:
– Не волнуйтесь, мой друг. Это всего лишь легкое головокружение, не о чем беспокоиться.
Кембери улыбнулся, взял Хелу за руку и предложил:
– Тогда давайте наслаждаться оперой.
Премьера же была действительно потрясающей – будоражила воображение и волновала чувства. Режиссеры не пожалели ярких красок; Кембери искренне наслаждался оперой, жалея, что подобной утонченной музыки, гармонично сплетенной с гениальным сюжетом, не существует на его родине. Когда же Деву повели на плаху, то в зрительном зале послышались первые всхлипы, и Кембери почувствовал странное теснение в груди, словно опера затронула в нем то, что он старательно скрывал в глубине сердца, боясь даже заглядывать туда.
Он покосился на свою соседку: по щекам Хелы стекали слезы, но плакала она без всхлипов, изредка касаясь лица изящным кружевным платочком. Кембери перевел взгляд на императорскую ложу – там разыгралась еще более трогательная сцена: государь изволил утешать плачущую Инну, а Артуро стоял позади с совершенно непроницаемой физиономией. «Такого хоть кочергой по змееполоху гоняй, – подумал Кембери, – ему хоть бы хны». Тем временем на сцену выходил хор для финальной арии, а Кембери подумывал предложить своей даме прогуляться в ночном парке возле одного из рукавов Шашунки.
Луна была прекрасна. Кембери не отличался особенной восприимчивостью к небесной спутнице родной планеты, однако порой ему хотелось поддаться ее зову в ночи полнолуния и, как было заведено на его родине еще в языческие времена, предаться диким пляскам и исступленным молениям. Впрочем, за такие проявления ереси его наверняка потащили бы на костер – а у господина посла было еще немало дел на бренной земле. Поэтому он предпочитал просто любоваться луной, сидя на балконе посольского особняка.
Хела, судя по всему, вела себя совсем иначе: луна будила в ней какие-то скрытые до поры до времени чувства. Сейчас, сидя рядом со своей дамой на изящной скамье под молодыми деревьями парка, Кембери видел, что глаза Хелы сияют особенным, энергичным блеском, а на аристократически бледных щеках цветет румянец.
– Луна сегодня особенно прекрасна, – сказал Кембери очередную банальность, которую ни одна из дам никогда не сочла бы таковой. – В такие ночи, моя госпожа, я особенно хорошо начинаю понимать человеческую природу.
– Что же именно вы понимаете? – поинтересовалась Хела. Кембери вздохнул и сел поближе, сокращая предписанное этикетом расстояние с двух ладоней (дистанция «спутник») до ладони и двух пальцев (положение «друг»).
– То, что в каждом из нас живет желание страсти и мести.
Услышав о мести, Хела недобро прищурилась и посмотрела на него. Посол подумал, что находится на правильном пути.
– Да… – протянула она. – Мне есть кому отомстить. А вам?
– Все, кому я хотел бы отомстить, уже давно лежат в могилах, – значительно произнес Кембери, – так что в смысле мести я предпочитаю действовать в рамках закона. А хотите, я вас удивлю, госпожа моя?
Хела кивнула, и Кембери продолжал:
– Не столь давно в связи с делом рыжих расследовалось одно убийство. Некая достойная девушка благородного происхождения зачем-то отправилась в промзону, где была убита возле причала Лудильщиков и сброшена в реку. Расследование не подтвердило причастность поклонника рыжеволосых к ее смерти, и довольно скоро был найден ее убийца.
Хела вся обратилась в слух. Казалось, что ее парализовало, – она напряглась, а ее идеальная осанка стала прямо-таки натянутой, словно женщину превратили в мраморную статую. Только губы ее дрожали, свидетельствуя о том, что это все-таки живой человек.
– Однако если допустить нечто неизвестное следствию – а конкретно свидетелей убийства, то становится понятным, что девушку зарезал вовсе не пьяница, позарившийся на побрякушки…
С губ Хелы сорвался невнятный стон, и она схватила посла за руку.
– Умоляю вас! – воскликнула она. – Кто этот свидетель? Вы? Что еще вам известно?
Кембери ласково погладил ее по руке.
– Это не я, но один из сотрудников посольства. В промзоне находится дом, который он посещает приватным образом, – Хела понимающе кивнула. – Мой друг откровенно напуган этой историей, поскольку в ней замешано одно очень высокопоставленное лицо, и раскрытие правды грозит ему смертью.
– Я так и знала… – прошептала Хела. – Мерзавец… Это император, да?!
От ее возгласа Кембери даже съежился.
– Тише! Ради всего святого, моя госпожа… не надо кричать. Тем более об этом. Да, в тот злосчастный вечер мой друг видел карету императорского дома и готов под присягой поклясться, что из нее вынесли женщину, которую затем сбросили в реку. Поэтому у самого причала не было обнаружено крови – несчастную Мариту Стерх убили в другом месте, и лучше умолчать о муках, которые ей пришлось перенести перед смертью. Разумеется, ваш государь не убивал миледи Стерх собственноручно, но я не сомневаюсь, что именно он отдал соответствующий приказ одному из своих прихвостней.
Некоторое время Хела плакала, полностью отдавшись своему горю. Наконец, посол протянул ей носовой платок и произнес:
– Мы граждане другого государства, и отношения между нашими странами исторически напряженные. Если сотрудник амьенского посольства в чем-то обвинит императора, то это будет сочтено провокацией и поводом к войне. Совсем иное дело, если подобное обвинение, основанное на несомненных уликах, выдвинет гражданка Аальхарна. Вы ведь хотите мести, госпожа моя?
– Правосудия, – хриплым шепотом вымолвила Хела. – Правосудия!
Кембери довольно улыбнулся. Как говорил знаменитый военачальник Стерх эс Нахиб, пора сделать предложение, которое не станут отвергать.
– Я предлагаю вам договор, моя госпожа. Я, со своей стороны, предоставлю свидетельства, которые окончательно скомпрометируют убийцу вашей подруги. Правосудие восторжествует, а несчастная Марита будет отомщена. А взамен я бы хотел получить от вас чертежи дирижабля Пышного, которые хранятся в особом отделе Государственного архива.
Кембери не был профессионалом разведывательной работы и вербовок за плечами имел не так уж и много. Пожалуй, Стэхем, работавший в Аальхарне до войны и ставший легендой амьенской разведки, сделал бы такое же предложение гораздо тоньше и продуманнее – однако Стэхема посадили на кол одним из первых же указов нового аальхарнского правительства, а подготовить достойную смену он не успел. Впрочем, Кембери повезло, и Хела произнесла:
– Это гораздо труднее, чем вы полагаете, друг мой. Я не могу просто так войти в архив и вынесли оттуда все, что пожелаю.
– Снять копию? – предположил Кембери. – Заменить одну папку другой, похожей, а потом скопировать чертежи и проделать обратную замену?
Хела печально усмехнулась.
– Там все чрезвычайно строго контролируется. Нас обыскивают перед входом в архив и перед выходом оттуда.
Кембери улыбнулся и ободряюще сжал ее холодную ладонь:
– Не тревожьтесь об этом, моя госпожа. У меня есть несколько задумок на этот счет.
На следующий день Хела, необычно бледная и сосредоточенная, отправилась на плановую работу в Государственный архив.
– Вы неважно выглядите, – сочувственно заметила невзрачная сотрудница в сером форменном платье и с собранными в дульку на затылке черными волосами: самая настоящая ворона. В ее обязанности входило проведение обысков: ощутив на одежде чужие руки, Хела поморщилась.
– Я заболела, – сказала она и в подтверждение своих слов продемонстрировала пузырек с микстурой для горла и маленький кулек с пилюлями. – Не пейте холодное молоко в такую жару.
– Ох, это и правда неприятно – болеть в такую погоду, – заметила ворона и кивнула: – Все в порядке, проходите.
Хела подхватила свои лекарства и прошла в архив.
Плановая работа была скучной и заключалась в проверке каталогов и осмотре самих книг и документов на предмет износа. Хела прошла к стеллажам с технической литературой, устроилась за небольшим круглым столиком и принялась набрасывать список дел. Из-за соседнего шкафа ее окликнул конопатый Фришек, который почему-то решил, что может завязать с ней какие-то отношения помимо рабочих. Хела поморщилась: низкорослый, невзрачный сын заводской работницы из промзоны ее, разумеется, не привлекал никоим образом, однако она общалась с ним подчеркнуто вежливо.
– Доброе утро, моя госпожа, – улыбнулся Фришек. – Что-то вы бледны сегодня. Все балы, балы?
Когда он прочитал из газет, что Хела была на балу у самого императора, то потом без малого неделю донимал ее просьбами рассказать поподробнее, как и что там происходило, какую играли музыку, какие подавали кушанья и какие важные персоны еще присутствовали.
– Я заболела, – с легкой прохладцей в голосе ответила Хела. – Любовь к холодному молоку не доведет меня до добра.
– Можно попить горячего молока с медом, – посоветовал Фришек. – Хотите, пообедаем сегодня вместе?
– У меня много работы, – сказала Хела и отвернулась. Сзади послышался разочарованный вздох.
Несколько часов Хела в самом деле усердно работала с книгами, стараясь не вспоминать о вчерашнем разговоре с Кембери. Ведь если у них все получится, то тогда… нет, лучше об этом не думать. Сейчас ей необходимо спокойствие и хладнокровие.
Когда Фришек перешел в другой отдел, а Хела осталась в одиночестве, наступил черед лекарств. Вчера Кембери доступно объяснил ей, что нужно делать, Хела не стала вникать в суть химических процессов и сейчас просто действовала так, как было велено. Вынув из кулька пилюлю, она положила ее на тонкую бумажную полоску, а затем отвинтила крышку от пузырька с микстурой и осторожно капнула на пилюлю несколько мутных серых капель. Теперь надо было быстро и осторожно подойти к окну и положить лекарства в полосу света на подоконнике.
Когда все было сделано, Хела вернулась за свой столик, спрятала лекарства в карман платья и вернулась к работе. Вскоре воротился и Фришек. Он хотел было что-то сказать, но Хела всем своим видом показывала, что занята и не расположена к беседам, – и конопатому тоже пришлось заняться работой.
Впрочем, долго трудиться им не пришлось. Со стороны окна послышался легкий треск, и Хела почувствовала, как сердце в груди замерло, а в желудке шевельнулся холодный мерзкий ком ужаса. Пошла химическая реакция – вскоре Хела увидела, что от окна тянутся струи дыма.
– Заступник Всемогущий! – воскликнула она в страхе, и голос ее прозвучал совершенно искренне. – Горим! Фришек, пожар!
Фришек среагировал именно так, как она и ожидала: он выскочил из-за стола, схватил Хелу за руку и поволок к выходу. Обернувшись, Хела успела заметить язычки пламени и с восхищением подумала, что химия – великая наука. Определенно за ней будущее.
Потом они с Фришеком сидели в кабинете директора, ожидая, когда пожар потушат, и Хела чувствовала, что ее самым натуральным образом трясет лихорадка. Фришек, решивший, что она перепугалась до смерти, присел рядом и по-хозяйски обнял ее за плечи. Хела хотела было заметить, что подобное поведение позволительно разве что с девками в клетчатых юбках из его родного района, а не с благородными дамами, но промолчала – так они и сидели, пока в кабинет не зашел директор библиотеки в сопровождении трех сотрудников с правом особого допуска. Он остановился перед Хелой и посмотрел на нее с искренней признательностью.
– Вы вовремя заметили дым, госпожа Струк, – благодарно произнес он, – и этим спасли множество книг от уничтожения. Спасибо вам – и от моего имени, и от всего государства.
Хела скромно склонила голову.
– Я сделала только то, что должна была, – промолвила она. – Пожар потушили?
– Да, однако много книг испорчено, – сказал директор, усаживаясь за стол. – Господа, ряд документов пострадал от огня и воды при тушении. Вы прекрасно понимаете, что в большинстве своем книги из технического отдела не имеют цены, а основная часть документов содержит государственную тайну.
Собравшиеся дружно закивали. Хела уселась поудобнее, убрав руку Фришека со своего плеча.
– Теперь нам с вами вшестером предстоит очень усердно работать, чтобы в кратчайшие сроки восстановить пострадавшие тексты. Сегодня мы отберем и распределим материал и примемся за работу, не хочу вас пугать, но трудиться нам предстоит без сна и отдыха.
Хела слушала его и кивала. Большая часть ее миссии была выполнена.

* * *

Хотя Андрей и не испытывал особого восторга от обновленной столицы, здесь были места, которые ему очень понравились. Гуляя по городу, он с удовольствием отдыхал в маленьких парках так называемого Зеленого ожерелья вокруг группы заводов либо заходил в библиотеки, которых в столице было больше десятка, и в них было полно читателей. Шашунка, которая в прежние времена являла собой обычную речонку-тухлячку, куда сливали отходы и нечистоты, преобразилась в чистую звонкую реку, украшенную мостами и закованную в гранит, – Андрей частенько сидел на скамье возле берега, рассматривая бело-золотую столичную панораму, и размышлял.
Он все еще не мог решить, что ему тут делать и чем заниматься. Андрею давно хотелось покинуть гостеприимный дом его величества – очень уж ему не нравился взгляд императора, которым он одаривал Нессу: бледный и тяжелый, он напоминал взгляд охотника сквозь прицел за секунду до того, как спускается курок. Чем скорее он, Андрей, найдет новый приют для себя и дочери, тем лучше. А кем работать? Он, конечно, сможет найти себе работу в лекарском центре – труд в госпитале военного гарнизона сделал Андрея неплохим хирургом, но что будет делать Несса? Вряд ли она с ее энергичным характером станет сидеть дома и спокойно вести хозяйство, тем более что после смерти Олега создание домашнего уюта вряд ли поможет ей прийти в себя.
Когда Олега отправили в Туннель, Андрей пошел на поклон к старому знакомому – отставному полковнику секретной службы Гармонии Максиму Торнвальду и пал в ноги, умоляя узнать хоть что-то о дальнейшей судьбе зятя. А вдруг ему повезло, и он попал на гуманоидную планету? Пускай вдали от семьи, в чужом мире, но Олег будет жить. Он-то, Андрей, выжил. Полковник Торнвальд долго отпирался, сетуя на старость и болезни, но потом все же связался с коллегами. Андрей слышал их разговор и думал только об одном – как рассказать Нессе правду.
Потом он сотню, тысячу раз пожалел о том, что признался.
Мимо Андрея проплыла очередная бело-голубая гондола. Гондольер помахал сидящему и, не дождавшись приглашения причалить, направился дальше. Водное такси, надо же. Быстро, легко, удобно – дивный новый мир, созданный императором Торном, казался Андрею игрушечным, словно Шани выстроил для себя кукольный дом с живыми марионетками. Впрочем, кому от этого хуже, и кто он, Андрей, такой, чтобы критиковать перемены, произошедшие в стране?
Андрей провел ладонью по лицу, словно смахивая паутину мыслей, поднялся со скамьи и неторопливо побрел в сторону Научного квартала – там находились основные корпуса столичных академиумов и располагалась Главная городская библиотека. Андрей хотел пролистать подшивки газет за прошлые годы. Не читать же, в самом деле, ту ерунду, которая расклеена на стендах на углах домов, где рядом с официальными новостями публикуют сущий вздор вроде того, что в особняке генерала Паулица домовой пишет на стенах матерные частушки.
Однако попасть в библиотеку Андрею так и не удалось. Сперва он остановился, заслушавшись мелодичными голосами колоколов в храме святого мученика Игнасия, что располагался на соседней улице и был чуть ли не единственным столичным храмом, нисколько не пострадавшим за годы войны и интервенции, а затем почувствовал удар.
Потом, вспоминая о взрыве, произошедшем в храме во время службы, Андрей думал, что все произошедшее уложилось в несколько мгновений, плотно спрессованных в оглушающий грохот. Он услышал взрыв, под ногами задрожала земля, и хрустальным звоном откликнулись оконные стекла, сияющим дождем вылетевшие из рам в соседних домах. Все это Андрей и воспринял как удар, оглушивший его сознание на некоторое время. Затем на несколько секунд воцарилась страшная тишина, которую практически сразу же разорвал женский вопль.
И Андрей бросился бежать.
Взрыв прогремел в тот самый момент, когда в храме закончилась утренняя служба и люди шли к алтарю принять благословение. Выбежав к храму, Андрей замер – вместо старинного здания, украшенного изящными статуями и причудливой резьбой, теперь дымилась гора обломков. Западная стена, впрочем, устояла – оттуда, с фрески, на развалины горестно взирал Заступник с Андреевым лицом. Со всех сторон к храму сбегались люди, невесть откуда взявшиеся охранцы уже оцепляли площадь перед зданием, а несколько человек растаскивали в стороны камни, пытаясь найти живых. Чуть поодаль Андрей заметил двух окровавленных парней в академитских мантиях – видимо, они стояли возле самого выхода и успели спастись. Один из них плакал навзрыд, второй все время порывался встать, но снова и снова устало опускался на землю.
– Я лекарник, – произнес Андрей охранцу, который счел его за зеваку и попытался отодвинуть за алую ленту ограждения. – Я лекарник, пропустите меня.
– Конечно, господин, – охранец был молод и невероятно перепуган. – Проходите, там уже первых достают.
Однако Андрей уже ничем не мог им помочь. То, что еще какой-то час назад было ребенком, теперь превратилось в сломанную куклу из плоти и крови. Андрей нервно сглотнул, пытаясь подавить вскрик, и накрыл маленькое тело зеленой тканью, поданной одним из охранцев. Затем он подошел к академитам и спросил:
– Ребята, как вы?
– Я нормально, – ответил плачущий лопоухий парнишка-южанин. Его смуглая кожа сейчас была серой от пыли и страха. – Дитар, ты что там?
– Ноги, – коротко ответил Дитар. – Ноги дрожат, встать не могу. Вы лекарник?
Андрей быстро осмотрел обоих. Академитам и правда невероятно повезло – они отделались царапинами и синяками.
– Сколько там было народу? – спросил Андрей.
К храму уже прибывали экипажи и фургоны столичных медицинских служб, и бело-голубые халаты замелькали среди толпы.
– Много, – сказал южанин. – Я бы сказал, сотни три…
Андрей крепко выматерился по-русски и направился к развалинам.
Живых там больше не было. Никого. Развалины храма разбирали до вечера и всякий раз, видя человека среди камней, надеялись, что он жив. Среди погибших в основном были женщины и дети, пришедшие в храм на первой неделе поста, чтобы традиционно освятить цветы у мощей мученика. Очень скоро Андрей почувствовал какое-то внутреннее отупение, которое позволяло ему отстраненно наблюдать и участвовать, – благодаря этому он мог оттаскивать камни, доставать мертвых, бесстрастно фиксировать смерть и не срываться в истерику. Потом ему стало совсем плохо – в легких словно возникла металлическая пластина, не позволявшая дышать, тогда Андрей отошел в сторону и обессиленно опустился на землю. Стоило ему остаться в относительном одиночестве, как окружающий мир, до того словно бы находившийся за защитной пленкой, тут же прорвался к Андрею – его захлестнуло звуками, красками, запахами. Он увидел новые детали на месте трагедии: темные пятна крови на камнях храма, закрытые зеленой тканью трупы и фрагменты тел, мятые почерневшие лепестки освященных цветов, обрывки одежды, игрушечный медоедик без лапы, рыдающие родные и близкие погибших – все это наконец-то догнало его, смяло и оглушило. Тогда Андрей закрыл лицо грязными ладонями и заплакал.

* * *

В столице был объявлен недельный траур по погибшим.
Горожане выглядели испуганными и недоумевающими. Пройдя через многолетнюю войну, они не понаслышке знали о том, что такое кровь и смерть, но не могли допустить даже мысли, что в мирное время может произойти подобное богохульное изуверство. Если раньше враг был известен в лицо, то теперь все замерли в ожидании незримой и неотвратимой беды, что могла нагрянуть в любую минуту.
– Я не знаю, как мне выразить мою скорбь.
Пришедшие на гражданскую панихиду по погибшим стояли, скорбно склонив головы. Погода в столице испортилась: низко нависли тучи, порой брызгало дождем, и усиливающийся ветер трепал черные флаги.
– Друзья мои, братья и сестры, – император, обращаясь с речью к народу, говорил вроде бы негромко, но в воцарившейся тишине его голос долетал до всех. – Скорбя и рыдая по погибшим, мы должны понимать, что этим не вернем наших близких. Я верю, что Заступник оказался к ним милостив, и сейчас все они пребывают в Его чертогах. В своей неизмеримой доброте и человеколюбии Он сможет унять и нашу боль, такую неуемную сейчас. Мы потеряли лучших людей, красу и будущее Аальхарна, и эту потерю ничто не восполнит.
В толпе кто-то всхлипывал. Шани тоже провел по щеке рукой в перчатке. Во влажном воздухе отчетливо ощущалась душная тяжесть идущей грозы.
– Расследование взрыва я беру под свой личный контроль, – продолжал император, – и перед лицом своего народа клянусь, что те, кто отнял у нас наших родных и близких, будут найдены и понесут самое суровое наказание.
По толпе прошла волна ропота. Жители столицы прекрасно знали, что император слов на ветер не бросает.
– Какие бы цели ни ставили убийцы, у них не получится самого главного. Они никогда не смогут внести раскол и смуту в наш народ. Это горе дает нам силу для того, чтобы сплотиться, как никогда прежде, и совместной волей, единой помощью и братской любовью победить любую беду…
Сидя на скамье в оранжерее, Несса думала о том, что убегала от одного несчастья, чтобы пережить другое. Когда она узнала о взрыве и бросилась к развалинам храма, то даже не ожидала, что  ее там ждет.
А там были мертвые люди – и мертвые дети! – и Андрей, что смотрел прямо на нее и ничего не видел. Вместе с остальными лекарниками и охранцами Несса разбирала завал, и слезы текли по ее щекам, срываясь в кровавую пыль, а потом началось самое тяжелое – сортировка останков и опознание. Когда стоявший рядом с ней мужчина в военной форме вдруг взял с зеленой ткани кисть руки – единственное, что осталось от человека, – и каким-то неживым голосом промолвил: «Знаете… это моя жена. Это ее шрам на пальце», – то Несса упала в обморок.
Это моя родина, думала Несса, сидя в одиночестве среди пышных цветов оранжереи. Снаружи шел дождь и бормотал, ворочаясь и урча, далекий гром, а здесь было тихо и темно, и Нессе хотелось раствориться в этой темноте, перестать быть собой, перестать принадлежать миру, в котором человек с изуродованным сердцем и разумом приходит в храм и убивает детей и женщин. Да, это была ее родина – красивая яркая обертка с оторванной женской рукой внутри. Пожми руку мертвецу – тебе больше некуда податься.
«Не плачь, – шепнул ей внутренний голос. – Подумай лучше, зачем это сделано. Ты ведь жила на Земле, изучала историю и политику, ты же прекрасно понимаешь, что такие  жертвы не приносятся просто так…»
– Кому это выгодно? – промолвила Несса вслух.
– Я тоже размышляю об этом, госпожа.
Несса вздрогнула и обернулась. Позади нее на дорожке стоял Артуро – в свете маленького фонаря его лицо было усталым и зловещим; словно маньяк утомился убивать жертв, но не может остановиться, подумала Несса и поразилась такому сравнению.
– Здравствуйте, Артуро, – сказала она. – Я не слышала, как вы подошли.
– Я хожу очень тихо, – кивнул Артуро. – Моя госпожа, его величество хотел бы вас видеть прямо сейчас. Насколько мне известно, речь пойдет об одном из ваших неявно высказанных желаний.
Несса пожала плечами. Вроде бы ни о чем таком в присутствии Шани она не говорила.
– Что ж, благодарю вас. Я скоро буду.
– Идемте, – произнес Артуро и приглашающе качнул фонарем. – Здесь уже темно, а вы без фонаря. Можете заблудиться или упасть.
Несса подчинилась.
Император ждал ее в полумраке Красного кабинета – крохотной комнаты с книжными шкафами и камином, которая размещалась в одном из самых отдаленных уголков дворца. Войдя в кабинет и закрыв за собой дверь, Несса не сразу увидела Шани: тот сидел в самом дальнем углу, почти в темноте, задумчиво водя пальцем по чаше с красным вином. «Как будто вампир в замке. Или паук в паутине, – подумала Несса. – Странные у меня сегодня ассоциации».
– Добрый вечер, – сказала Несса, осторожно присаживаясь на край кресла.
– Добрый вечер, – откликнулся Шани и отставил чашу. «Э, государь, да вы нарезаться изволили», – подумала Несса, всматриваясь в его лицо. – Как ты?
Несса пожала плечами.
– Не знаю. Не могу сказать, что хорошо.
– Логично, – кивнул Шани. – Тебе страшно, Несса? После стерильного мира Земли да в такую кровавую кашу…
Несса почувствовала, что ее начинает знобить.
– Там были дети, – прошептала она. – Маленькие дети… Я доставала их из развалин, – Нессе вдруг стало ясно, что продолжать незачем, что никакие слова не передадут до конца ее состояние и тем более не заставят раны затянуться. Там были маленькие дети, и она доставала их из-под развалин. Все.
– Можешь не продолжать, – произнес Шани. – У тебя есть свои дети?
Несса отрицательно покачала головой. Путешествие через Туннель лишило ее такой возможности, и вся медицина Земли оказалась бессильна. Олег все понимал, и лишь иногда, ловя его взгляд на соседских мальчишках, Несса понимала, что он чувствует на самом деле.
– Тогда тем более не продолжай. Вот, держи.
Маленький предмет, упавший Нессе на колени, оказался ключом. Несса взяла его в руки: на брелке значился адрес: «Кивеля, дом 18».
– Что это? – спросила она.
– Тебе нужно отдохнуть, – сказал Шани. – Это ключ от моего загородного дома. Поживешь там пару недель, придешь в себя. Захочешь – сможешь остаться там насовсем. Ты вроде бы хотела покинуть дворец, ну так вот тебе такая возможность.
Некоторое время Несса рассматривала ключ, пытаясь переварить информацию. Шани терпеливо ждал, снова пригубив вина из своей чаши. Наконец Несса промолвила:
– А как же Андрей?
– Он нужен мне в столице, – отрезал Шани. – Мне в очень скором времени понадобится его помощь. А ты езжай. Там уже все приготовлено. В том числе и охрана.
– Охраны мне не надо, – проронила Несса, чувствуя, что краснеет. Шани очень выразительно скривился.
– Вот это позволь мне решать. Ты вышла на обычную прогулку по городу, и на тебя напали. Нужна охрана или нет?
Несса предпочла промолчать. Оказывается, они с Андреем находятся под неусыпным контролем – про нападение Несса не сказала даже отцу, да и посол Кембери наверняка сохранял молчание. С какой только целью этот контроль, вот что узнать бы. И зачем, интересно, Шани надумал отправить ее из столицы? Старинный принцип «разделяй и властвуй» в действии?
– Хорошо, ваше величество, – кивнула Несса, решив не спорить и не сопротивляться. – Я уеду. Благодарю вас за заботу.
Зубцы ключа вгрызлись в ладонь – Несса стиснула кулак так сильно, что не сразу смогла его разжать. Еще никогда она не ощущала собственное одиночество настолько сильно. Андрей куда-то ушел под вечер, оставив Нессу во дворце, – она подумала, что у отца быстро нашлись здесь друзья, ей же остается только пустая комната и тяжелый ворох собственных мыслей.
– Лучше бы ты тогда не спасал нас, – промолвила Несса и на какое-то мгновение испугалась своих слов. Но испуг тотчас же схлынул с нее, подобно воде, и она негромко повторила: – Лучше бы ты оставил нас на костре.
Вздохнув, Шани встал с кресла и, осторожно взяв Нессу за руку, привлек к себе. И было в этом объятии что-то такое, что Несса вдруг поняла: можно. Можно сбросить всю тяжесть минувших дней, можно вздохнуть, можно дать, наконец, волю слезам.
Ладонь разжалась, и ключ с глухим стуком упал на паркет.
Когда чужие пальцы скользнули по спине в поисках застежки платья, Несса не стала протестовать.

Глава 5
Большой карнавал

Спустя седмицу Кембери отправился на вечернюю прогулку в парк Семи камней.
Он не очень любил культуру Восточных островов, не совсем, в общем и целом, ее понимая, однако парк, разбитый в знак вечной дружбы Аальхарна и Восходной державы, ему нравился. Здесь всегда было очень тихо – никаких особенных развлечений парк не предлагал, а изысканная статика белых камней для медитации привлекала весьма и весьма немногих, поэтому посол точно знал, что никто ему не помешает, а наблюдатели – если они есть – будут сразу бросаться в глаза: затеряться в толпе у них не получится.
Кембери миновал изящную лужайку бледных, уже начинающих отцветать микелей, прошел по кокетливо изогнутому мостику – словно коричневый дракон выставил горбатую спину из воды – и сел на лавочке: отсюда открывался прекрасный вид на Семь белых камней, что в восточной философии символизировали семь столпов мудрости: чистые мысли, воздержание, свободу сознания, созерцание, растворение, непротивление злу и вечный поиск истины. Для достижения нужного состояния следовало сидеть здесь в особой позе и, очистив сознание от посторонних мыслей, спокойно размышлять о каждом из столпов. На это, впрочем, у Кембери никогда не хватало терпения – виноват ли в том был темперамент или нежелание тратить время на иллюзорные цели, недостижимые изначально, однако он предпочел бы прочесть книгу по основам химических знаний, чем заниматься умозрительными заключениями ни о чем.
Впрочем – и этого никто бы не стал отрицать – парк был просто красив. Скорее всего, большего от него и не требовалось.
Кембери не пришлось ждать слишком долго: спустя несколько минут одиночества он расслышал легкие шаги по тропинке, и возле мостика появилась Хела. В руке она держала бумажный сверток: со стороны казалось, что девушка несет конфеты.
– Добрый вечер, моя госпожа, – Кембери встал и церемонно поцеловал маленькую ручку Хелы, затянутую в тонкую перчатку. – Присаживайтесь, прошу вас: полюбуемся красотой природы.
Хела опустилась на скамью и протянула Кембери свой сверток.
– Надеюсь, вы любите конфеты, господин посол, – сказала она. – Это аальхарнские белые сласти, очень популярное лакомство.
– О, какой прекрасный десерт, – посол принял сверток и скользнул по нему пальцами. Внутри, судя по всему, была свернутая в трубку папка с бумагами, Кембери вздохнул с облегчением. – С удовольствием его отведаю. Вы бледны, моя госпожа. Получение десерта оказалось сопряжено с трудностями?
Хела пожала плечами.
– Нет. Я довольно легко все скопировала, а вот вынести оказалось непросто.
В итоге, поломав голову, нужные бумаги она запихала в мусорную корзину и сделала вид, что выносит хлам, причем из обычного отдела. Уборщица, дура, попыталась было отнять корзинку – дескать, нечего служащей старшего уровня марать руки грязной работой, но Хела настояла на своем. Наверняка это показалось странным, впрочем, какое это теперь имеет значение?
– Когда я получу доказательства причастности известного лица к смерти Мариты? – спросила она.
Посол благодарно сжал ее руку.
– Завтра вечером, моя госпожа. Сегодня мой друг, ставший нечаянным свидетелем преступления, работает за пределами столицы и вернется только к утру. Давайте встретимся у третьего рукава Шашунки, знаете, где это?
Хела кивнула.
– После первой молитвы к Заступнику, – сказала она. – Я хотела еще сходить в храм.
Кембери довольно кивнул.
– Разумеется, моя госпожа.
Птица была поймана.
Предъявив проводнику свой билет и получив его обратно с оторванной контрольной полосой, Киттен наконец занял свое место в купе первого класса и тяжело вздохнул, устраиваясь поудобнее на мягком диване.
– Может, позвать лекарника? – предложил проводник, укладывая чемоданы на верхнюю полку. – Вид у вас, сударь, неважный.
Киттен кашлянул и расстегнул воротник рубахи. Отвар взрыв-травы, который он выпил с утра, моментально подействовал на его связки, и на прощальном докладе у императора Киттен хрипел и кашлял так, что ни у кого не осталось сомнений, что первый секретарь амьенского посольства тяжело болен и должен вернуться на родину.

– Государь, служить вам было истинным удовольствием, – сипел Киттен. – Однако я вынужден покинуть добрый, гостеприимный Аальхарн и вернуться домой. Дни мои сочтены, и умереть я хочу на родине. 
– Не ограничивайте милость Царя Небесного, – сказал Торн, и, к удивлению Киттена, его голос звучал спокойно и сердечно. К этому контрасту между светским тоном беседы и тяжелым неприятным взглядом императора Киттен так и не сумел привыкнуть. – Но доброте своей Он отпустит вам еще не один год жизни. Благодарю вас за службу и прошу принять небольшой дар, который будет напоминать вам об Аальхарне и столице. 
Подарком оказался антикварный компас в шкатулке из черного дерева с инкрустацией – вещь тонкой работы и значительной ценности. Киттен принял ее с поклоном и обменялся с государем традиционным рукопожатием. 

– Благодарю вас, – ответил Киттен проводнику. – У меня есть лекарства.
Проводник кивнул и покинул купе. Киттен покосился на свое отражение в боковом зеркале на стене и увидел там измученного человека с опухшим серым лицом и запавшими темными глазами. Прежде аккуратно подстриженная бородка теперь торчала какими-то неопрятными клоками.
«Образ больного всегда мне удавался», – подумал Киттен и довольно провел ладонью по груди. Там, под тонкой кольчугой, был спрятан пакет с документацией по дирижаблю, который Киттен должен был отдать лично в руки владыке Хилери. Бумаг было много, и Киттен выглядел тучнее, чем был на самом деле. Впрочем, часто ли можно встретить стройных амьенцев?
Послышался сигнал к отправлению, и дверь купе тотчас же открылась. На пороге показался уже знакомый Киттену проводник, за спиной которого скромно стояла девушка с маленьким чемоданчиком – темноволосая, довольно миловидная. В ее чертах было что-то неуловимо южное.
– Прошу вас, – произнес проводник, девушка прошла внутрь и села напротив Киттена. Тот нахмурился: он должен был ехать в одиночестве. – Я знаю, сударь, что вы выкупили все купе, – сказал проводник, опережая его вопрос, – однако тут чрезвычайные обстоятельства.
– Я получила известие о смерти супруга на границе, – едва слышно прошептала девушка. Только сейчас Киттен заметил, что ее глаза красны от слез. – Надеюсь, сударь, вы будете столь добры, что позволите мне занять место в вашем купе. Уверяю, я ничуть вас не стесню.
– Примите мои соболезнования, – Киттен склонил голову. – Разумеется, я не против вашего соседства.
– Вот и славно, – заключил проводник и закрыл дверь.
Поезд запыхтел, весело исторгая серые клубы дыма и посвистывая. Вокзал с провожающими на перроне качнулся и сперва неторопливо, а потом все быстрее поплыл назад – поезд постепенно набирал скорость, и Киттен снова ощутил знакомый, почти детский восторг от движения. Девушка пару раз всхлипнула, а потом откинулась на спинку дивана и прикрыла глаза. «Пусть себе спит, – с неожиданным сочувствием подумал Киттен. – Сейчас это пойдет ей на пользу». Некоторое время он смотрел в окно – за стеклом с немыслимой прежде скоростью проносились поля, поселки и перелески – и думал о том, что поезд прибудет в Амье поздней ночью: а раньше дорога заняла бы семь дней.
Впрочем, довольно скоро Киттену наскучило смотреть в окно. Да и кого могли бы заинтересовать эти скучные однообразные пейзажи? Болотца с синей стоячей водой, чахлые осиннички, даже рогачи, что выходили из зарослей и с любопытством смотрели на поезд, – все это навевало на Киттена нешуточную тоску. Спать было нельзя – мало ли кто вздумает войти в купе, поэтому он извлек из дорожного саквояжа газету и принялся за чтение. Краем глаза Киттен наблюдал за девушкой: та сидела неподвижно, погруженная в размышления, и словно ждала чего-то.
– С вами все в порядке, моя госпожа? – осведомился Киттен, желая проявить хотя бы минимальную в такой ситуации деликатность.
Девушка взглянула ему в глаза и коротко ответила:
– Да, благодарю вас.
– Як вашим услугам, – Киттен коротко кивнул и вернулся к чтению. Наверняка взгляд, брошенный на него девушкой из-под пушистых темных ресниц, ему бы не понравился: слишком уж неприятным он был, однако Киттен не присматривался и поэтому ничего не заметил.
Когда поезд вошел в Большой загорский туннель, и в купе воцарилась непроницаемая тьма, девушка неожиданно произнесла на чистейшем амьенском:
– Отдайте чертежи, Киттен.
– Что? – воскликнул он и вскочил. Правая рука с молниеносно выхваченной саблей прошила воздух, остановив лезвие там, где должна была быть шея девушки.
– Я не хочу вашей смерти, – прошелестел голос сбоку, совсем с другой стороны: его противница оказалась намного быстрее. – Расстегните камзол и рубашку. Поднимите кольчугу. И выньте документы.
Тонкая девичья рука словно в шутку хлестнула его по затылку, но Киттен взвыл от боли. Он нанес несколько ударов наугад, стараясь зацепить девушку, но его клинок пронзал пустоту. Зато мнимая вдова не промахивалась: получив новый удар в поясницу, Киттен не устоял на ногах и ударился лбом в зеркало. Обошлось – стекло не разбилось, и Киттен едва успел поблагодарить Царя Небесного за такую милость, а тут и поезд миновал туннель и вышел на просторные залитые солнцем луга. От внезапного контраста тьмы и света Киттен невольно зажмурился и пропустил удар с ноги в грудь – такой силы, что, упав, он сломал хлипкую дверь и вывалился в коридор.
Он успел заметить, что девушка, оказывается, наносила удары сверху – акробатически балансируя на краях полок для багажа. Гремучая Бездна ее проглоти, только восточных дзёндари ему и не хватало! Киттен отполз в сторону от двери, а затем вскочил на ноги и кинулся по коридорчику в конец вагона – к уборным. Дзёндари, наемная убийца, владеющая древним мастерством убивать бесшумно, ходить по стенам и проникать в комнаты, не открывая дверей, неторопливо двигалась за ним.
Уборная была пуста. Киттен захлопнул дверь, завернул все защелки и несколько мгновений пытался отдышаться. Чертежи в какой-то мере спасли ему жизнь: не будь их, такой удар в область груди попросту остановил бы ему сердце. «Не будь их, ничего бы не случилось», – подумал он и принялся ощупывать оконное стекло.
– Я не хочу вашей смерти, Киттен, – прошелестел за дверью женский голос. – Если бы хотела, вы были бы уже мертвы. Отдайте чертежи.
– А вот хрен тебе за щеку, – выругался Киттен и, натянув рукав на кулак, изо всех сил ударил в стекло.
Никакой особенной науки тут не было – не приземляйся на ноги, просто падай и катись. Трава хлестала Киттена по лицу, земля безжалостно подставляла какие-то камни и кочки, но он игнорировал мелочи. Поезд увозил дзёндари дальше на запад; Киттен поднялся на ноги, пару минут постоял, выравнивая дыхание и успокаивая сердце, а затем сконцентрировался и побежал – ровно, быстро, в отличном темпе. Киттен планировал миновать семь с половиной миль и через три часа появиться в городке Четырь: там можно нанять лошадь и продолжить путь – теперь уже инкогнито. Киттен логично полагал, что дзёндари была не одна.
Он был прав и даже почти успел уйти.
Крошечная стрелка с наполненными густым ядом желобками, выпущенная из мини-арбалета нового поколения, вошла ему в шею. Крестьянин, косивший траву неподалеку, на которого первый секретарь амьенского посольства не обратил внимания, опустил руку и издал переливчатый свист.
Киттен еще успел удивиться тому, что мир вдруг содрогнулся, и трава оказалась слишком близко, ударила в лицо. А потом он вдруг понял, что парит над лугом и удивленно-испуганным взглядом охватывает все: нить железной дороги, продолжающий свой путь поезд, дзёндари, что, подобрав подол сиреневого дорожного платья, быстро бежит по его следам, и – самого себя, уткнувшегося лицом в траву.
«Неужели это я там лежу? – подумал Киттен, глядя, как помощник дзёндари, который выстрелил в него, небрежно переворачивает его тело. – Они меня убили? Меня больше нет?»
Девушка подошла и опустилась на корточки рядом с телом. Легкими быстрыми движениями она распорола одежду, задрала кольчугу и вытащила папку с чертежами дирижабля. «Неужели для меня все закончилось? – горько и жалобно подумал Киттен. – И это все?..»
Потом он заметил свет, окружавший его, теплый и яркий, он притянул то, что прежде было Киттеном, и растворил в спокойной нежности и ласке. И вот это было действительно – все.
Поздним вечером того же дня дзёндари, не ответив даже кивком на приветствие Артуро, быстрым шагом вошла в кабинет императора Торна и, не сказав ни слова, протянула Шани папку с чертежами. Он открыл ее, бегло пролистал документы и положил на свой стол.
– Здесь кровь, Мари, – сказал Шани. – Ты ранена?
Девушка улыбнулась и отрицательно качнула головой:
– Нет, сир. Это кровь того глупца, который устранил первого секретаря амьенского посольства и решил поменять правила игры.
– Неразумно, – усмехнулся Шани. – Мари, я тебе очень признателен. Родина тебя не забудет. Проси все, что пожелаешь, я выполню.
Мари помолчала, обдумывая свою просьбу, а затем промолвила:
– Я счастлива служить родине и вам, сир. Никаких особенных желаний у меня нет.
Шани усмехнулся – именно такой ответ он и ожидал услышать. Жестом приказав девушке садиться, он принялся разбирать бумаги на своем столе. Мари послушно опустилась в широкое кресло и не удержала вздох облегчения – несмотря на отменную физическую подготовку, умение мобилизовать в нужный момент все ресурсы организма и съеденные тонизирующие корешки куки, она чувствовала себя вымотанной.
– Вот, возьми, – император наконец нашел нужный документ и протянул Мари. – Приказ об освобождении твоего брата из заключения и полная амнистия по всем делам. Плюс небольшая денежная сумма – в качестве подъемных в новой жизни. Но передай ему на словах, чтоб он завязывал со своим промыслом. Мари, я очень тебя люблю, но это последний раз, когда я прощаю ему его выходки.
Мари не выдержала. Хваленая невозмутимость дзёндари и умение хранить спокойствие в любой ситуации дали трещину: девушка разрыдалась, упала на колени и, поймав руку императора, благодарно прильнула к ней дрожащими губами. Шани, который никогда не любил такого подобострастия, осторожно помог Мари встать на ноги и приказал:
– Успокойся и отдохни. Завтра жду тебя в Красном кабинете после Второго канона святым мученикам.
Мари в последний раз всхлипнула, быстро отерла слезы и спросила:
– Новая работа, сир?
– Да, – кивнул Шани. – Охрана особо важной персоны. Как тебе, кстати, нравится моя загородная резиденция?

* * *

В Аальхарне говорят, что если ты не видел Большого карнавала, то напрасно прожил жизнь. Он начинается сразу по окончании поста, длится три дня и разрешает абсолютно все. Чины, деньги, сословные различия, семейное положение – все это не играет никакой роли: важны лишь музыка, танцы, вино и веселье. Если нет желания и интереса пьянствовать и менять партнеров, то можно наслаждаться игрой столичных оркестров, танцевать, смотреть на праздничные шествия, где в одной и той же колонне можно встретить и причудливых драконов, и морских дев, и небесных духов, – словом, можно делать все что душе угодно, чувствуя себя при этом в полной безопасности: убивать, насиловать и грабить в эти дни грешно.
Однако Кембери на карнавал не пошел. Сидя в своем кабинете, он снова и снова читал некролог Киттена и никак не мог поверить, допустить саму мысль, что его друга больше нет. Когда поезд приехал на конечную станцию, проводник отправился будить пассажиров и обнаружил мертвого Киттена на диване. Он умер во сне – просто остановилось сердце. Разумеется, никаких бумаг при нем не обнаружили, об этом Кембери уже известили. Что ж, первый секретарь сделал все, что было в его силах, и умер, не выполнив возложенную на него миссию. В этом раунде посол проиграл команде аальхарнского императора.
Кембери старался думать обо всем проще. Работа есть работа, судьба есть судьба, и от написанного Царем Небесным в книге Жизни и Смерти не уйти, как ни пытайся. Киттен достойно жил и достойно погиб – Кембери был твердо уверен, что тот погиб, сражаясь, хотя клинок первого секретаря оставался в ножнах. Но, несмотря на все эти попытки самоутешения, послу никак не удавалось успокоиться и смириться с утратой.
Налив в стакан очередную порцию рома и разведя его водой до нужной концентрации, Кембери основательно приложился к спиртному и подумал, что работу нужно продолжать. Хела Струк прислала ему письмо, в котором сообщила, что слегла с тяжелой ангиной на несколько дней, но сегодня они договорились встретиться – значит, придется вставать, выходить из посольского особняка и идти через пьяную танцующую толпу на набережную, где Кембери с горечью объявит о смерти свидетеля, на которого она так рассчитывала, и предъявит в подтверждение своих слов этот самый некролог с отпечатками стакана поверх текста. Благородная гордячка останется ни с чем, а он…
А он, прекрасно зная о методах работы секретной службы Аальхарна, снарядил еще одного гонца. Дирижабль отвез его на Восточные острова, где гонец сел на корабль, идущий через сулифаты в Амье. Несколько часов назад послу передали, что гонец успешно достиг пункта назначения и передал документы в нужные руки. «Ничья», – устало подумал Кембери и стал собираться.
Карнавал оглушил Кембери и закрутил в хороводе мелодий, цветов, ароматов и лиц. Посол пробирался сквозь праздничный люд, мельком отмечая про себя, что вон та дама в костюме Первоматери – то есть без костюма, в одной лишь полумаске – вполне может оказаться женой министра финансов, а джентльмен купеческой наружности в пиратском наряде – мастером одного из столичных заводов. Впрочем, не все ли равно? Встретить Хелу, с приличествующим случаю выражением лица сообщить ей неприятные вести и отправиться обратно или же зайти в один из кабаков, где в карнавальный вечер не протолкнешься, и напиться в умат, поминая погибшего товарища, – вот и все, что от него требуется, и больше ничего не нужно. Кембери пожалел, что не захватил с собой даже простенькой маски. «Теряю квалификацию, – подумал он, выходя на набережную. – А в чем эта дура будет? Вроде морской девой собиралась нарядиться?»
Кембери энергично потер виски и уши и всмотрелся в толпу. На набережной играл народный оркестр, и люди танцевали шуструю кавантеллу южных краев. Морских дев было минимум десяток. Кембери огляделся, попутно отцепляя от себя девичьи руки и уворачиваясь от томных объятий: интересующие его женщины все как одна были наряжены в рыболовные сети разных цветов, нисколько не скрывавшие их выдающихся достоинств, мужчины вокруг них так и увивались, давая волю рукам. Ну нет, Хела вряд ли позволила бы себя лапать бог весть кому, тем более зная, что ее ждет важная встреча. Кембери обошел оркестр, в котором несколько музыкантов уже были изрядно пьяны, и двинулся к памятнику Кораблям – вроде бы там тоже мелькнула девушка в рыболовной сети.
Хела действительно ждала его на скамейке у памятника, синюю сеть она накинула поверх довольно закрытого платья. Кембери и сам не смог бы объяснить, что насторожило его в окружающих, однако своему чутью он верил, и поэтому, так и не подойдя к «морской деве», он развернулся и скорым шагом пошел назад.
А к Хеле через несколько минут подсел мужчина в черно-красном домино и маске. Он вроде бы ничего не сказал и не сделал, однако Хела вдруг резко побледнела и потеряла сознание. Мужчина подхватил ее на руки и понес в сторону Белого тупичка, где его ждал неприметный экипаж.
– Неприятности, господин? – осведомился кучер.
Мужчина пожал плечами и принялся усаживать Хелу на скамью.
– Перепила подруга. Ничего, отвезу ее домой. Авось проспится.
Тем временем неприятное предчувствие Кембери почти развеялось. Взяв на лотке бутыль золотистого и шипучего южного вина, он присел на гранитный парапет: раз уж выбрался из дому, то почему бы не развеяться? Вечернее солнце золотило волны Шашунки, по реке скользили празднично украшенные гондолы, и Кембери размышлял о том, что в мире ничто не меняется. Умер его друг, и сам он умрет в свой черед, а солнце будет светить точно так же всем людям, не различая чинов и званий, не делая разницы для убитых и убийц. «Я скатываюсь в банальную меланхолию», – уныло подумал Кембери, и в эту минуту его окликнули:
– Здравствуйте, Вивид.
Кембери обернулся и едва не выронил бутыль: перед ним стояла прекрасная Инна собственной персоной. В простом дорожном платье, с маленькой сумкой в руке, она выглядела так, будто совершила откуда-то побег.
– Моя госпожа! – воскликнул Кембери, спрыгнув с парапета и поцеловав Инне руку. – Вы ли это?
– Я обещала вам свидание, – произнесла Инна, – хотя и не ожидала вас тут встретить. Сколько же народу!
– Что за чудесная встреча! – Кембери подумал, что и в самом деле невероятно рад ее видеть. – Давайте погуляем?
Инна тихо ему улыбнулась.
– С удовольствием, но где-нибудь, где людей поменьше. А что празднуют? Город словно с ума сошел.
– Карнавал, моя госпожа, – ответил Кембери и приобнял ее за плечи. – Пойдемте в парк.

* * *

Загородное императорское поместье и изящный легкий дом с тонкими колоннами пришлись Нессе по душе. Добравшись туда в компании Мари, обаятельной девушки, приставленной императором для охраны, Несса вдруг почувствовала себя дома: возможно, потому, что ничто в здании почти не напоминало о традиционной аальхарнской архитектуре, а больше всего оно было похоже на старинную средиземноморскую виллу.
Ее спальня соседствовала с библиотекой и выходила окнами в пышный сад. Там уже отцветали плодовые деревья; Несса открыла окно и впустила в комнату тонкий и нежный фруктовый аромат. Карниз был засыпан белыми полупрозрачными лепестками – Несса вспомнила, как лепестки облетевшей сливы так же падали на подоконник их с Олегом комнаты. Воспоминание мелькнуло, как обычный факт из прошлого, без всякой эмоциональной окраски. Так вспоминают фильм, который смотрели когда-то и уже почти забыли.
Заниматься тут было абсолютно нечем. Несса провела несколько дней за чтением, но в библиотеке почти не оказалось художественной литературы – в основном справочники, энциклопедии и научные труды – и ее впервые царапнула скука. Наблюдая, как в саду тренируется Мари – а девушка, хрупкая и изящная на вид, могла разбить стопку черепков ударом руки и легко пройти по вертикальной поверхности, – Несса думала о доме на Земле, об Андрее, оставшемся в одиночестве, и понимала, что с такой тоской в сердце долго здесь не пробудет.
Потом пост стал подходить к концу, и Несса сказала, что возвращается в столицу – погостила, пора и честь знать. Но неожиданно Мари воспротивилась и уперлась: не велено. Его величество приказал лично, чтобы госпожа Инна не покидала имение до его особого распоряжения. Так что же, выходит, что она в тюрьме? Заступник с вами, госпожа, какая тюрьма, что вы! В тюрьме народ гуртом на полу спит в одной камере и крыс ест, а у вас-то совсем иное дело. Ну, раз она свободна, то завтра же собирает вещи и отправляется к отцу. Не велено, госпожа, государь приказал не выпускать вас из имения. Значит, она все-таки пленница? Ну что вы, госпожа… – Когда беседа пошла на пятый круг по проторенной дорожке, Несса плюнула и решила действовать своими методами.
Конечно, она не смогла бы, как Мари, спрятаться посередине пустой комнаты или бесшумно пройти по верхушкам деревьев, но против маленькой таблетки аламина даже дзёндари была бессильна. Выпив с Нессой вечером чашечку кевеи, Мари крепко заснула, а Несса отправилась в столицу налегке, взяв только маленькую дорожную сумку.
Разумеется, Кембери она об этом не сказала ни слова. Гуляя с амьенским послом по дальним аллеям парка, Несса думала о том, что делать дальше. Где-то вдали, словно за стеной, гудел карнавал; выхватывая обрывки разудалой музыки, Несса вспоминала, как в детстве мечтала вырасти и поехать в столицу на праздник. И вот теперь она взрослая, и праздник рядом, но никакой радости по этому поводу она не испытывает. Веселые мелодии и яркие наряды вызывают только раздражение.
– Позвольте спросить, моя госпожа, где же вы пропадали? – осведомился Кембери, когда они миновали несколько тихих аллей и устроились под зонтиком небольшого кафе. От вина Несса отказалась: чутье подсказывало ей, что сейчас у нее должна быть трезвая голова и ясное сознание. – Я ждал вас в тот день, но увы, напрасно.
– Я в тот день разбирала завалы на месте взрыва храма, – ответила Несса и сама удивилась той горечи, с какой прозвучали ее слова. – После того как своими руками вытащишь нескольких погибших, становится совсем не до свиданий.
– Царе Небесный… – промолвил Кембери с искренней печалью и сочувствующе коснулся ее руки. – Я понимаю, как вам было больно, моя госпожа. Вам многое пришлось пережить, но давайте не будем говорить об этом и бередить старые раны.
Несса кивнула и некоторое время рассматривала взвесь плодов в своем бокале со свежевыжатым соком. Затем она спросила:
– О чем же вы хотите поговорить?
Кембери пожал плечами.
– Право же, о чем угодно. О карнавале, о том, какую элегию Эвелина вы любите больше, что вам больше нравится, лето или осень, и можем ли мы потанцевать снова, – он обезоруживающе улыбнулся и добавил: – Только не сердитесь на меня, я не спрошу у вас ни о чем предосудительном.
Несса улыбнулась в ответ, вспомнив, что слышала в детстве об амьенцах, будто бы они дружат с песьеглавцами и съедают каждого третьего ребенка.
– Мне больше нравится лето, – ответила она, – про Эвелина я никогда не слышала, а потанцевать мы не сможем. Я бы с радостью, но не умею.
Кембери искренне удивился:
– Вы не читали Эвелина? Право, он стоит того, чтоб с ним познакомиться. Хотите, я подарю вам книгу?
Поодаль, над рекой, с грохотом расцвели букеты салютов – красные, золотые, синие огни с треском взмывали к звездам и, шипя, опускались вниз. Фейерверки приветствовались радостными криками, Несса подождала, когда станет немного тише и ответила:
– Спасибо, Вивид, мне будет приятно.
Кембери взял ее ладонь в свои руки и произнес:
– Вы такая необычная, моя госпожа. Вы говорите так просто и искренне, словно все ваши слова идут от сердца.
В этот миг за ними скользнула быстрая синяя тень – Несса вздрогнула и обернулась, но не увидела никого среди деревьев.
– Откуда же они еще должны идти? – спросила она. Куртуазность амьенского посла стала ее несколько утомлять. – Исключительно от сердца, иначе в них не будет смысла. Может быть, погуляем?
Полутемная аллея парка вывела их обратно на набережную, где вовсю танцевал и веселился народ. Морские девы, рыбы, небесные духи, дикие звери и разноцветные птицы слились в причудливом хороводе и дружно горланили песни. Несса поморщилась: она не любила толпы и шума. Пожалуй, следует предложить Кембери проводить ее до площади Победы: оттуда недалеко до дворца, а отец наверняка будет рад ее видеть.
Ощущение пристального взгляда в спину, которое появилось, когда за спиной мелькнула синяя тень, не исчезало и усиливалось с каждым шагом. В конце концов Несса остановилась и обернулась – но, разумеется, парковая аллея была пуста, в сумерках никто не таился.
– Что-то случилось, моя госпожа? – обеспокоенно осведомился Кембери.
Несса пожала плечами.
– Только не смейтесь, но мне кажется, что за нами кто-то следит.
Кембери оглянулся и некоторое время вглядывался в сумерки. Теперь это был не вальяжный дворянин, а настороженный охотник, цепко высматривающий добычу, – его взгляд стал жестким и хищным, а лицо заострилось. «Не хотела бы я сойтись с ним в бою», – подумала Несса. Наконец Кембери повернулся к Нессе и повлек ее дальше по аллее.
– Не пугайтесь, моя госпожа, – низким и каким-то безжизненным голосом промолвил он, прибавляя шага, – но за нами идет дзёндари.
– Это еще что такое? – изумилась Несса.
– Дзён-до, восточная секта наемных убийц, – ответил Кембери, опуская левую ладонь на витую рукоять кинжала, который в этой ситуации оказался бы скорее всего бесполезным. – Они умеют становиться невидимыми и превращаться в животных. По всей вероятности, она явилась по мою душу.
Несса испуганно ахнула.
– Простите, Инна, что втянул вас во все это, – устало произнес Кембери. Выход из парка был все ближе, и среди деревьев замелькали гуляющие парочки, что пришли сюда помиловаться без помех. – Если бы я знал, что мое общество может стать для вас опасным, то никогда бы не приблизился к вам, клянусь.
– Не говорите глупости, Вивид, – нахмурилась Несса, – ни в чем я вас не виню. Сейчас мы выйдем на улицу, не бросится же она на вас в праздничной толпе!
По лицу Кембери скользнула тень, будто он сожалел о чем-то, что пригрезилось ему, но никогда не сможет сбыться.
– Не бойтесь, Инна. Если что-то случится, то уходите как можно быстрее.
Он хотел сказать что-то еще, но в этот момент Несса почувствовала два удара – один в спину, сваливший ее на траву, и второй в голову, обжегший лицо и волосы душной тяжестью. Где-то сверху отрывисто вскрикнул Кембери, а потом Несса услышала грохот и вопли ужаса.
На какое-то мгновение ее оглушило, и свалившаяся на спину тяжесть стала невыносимой.
– Помогите, – позвала Несса и не услышала собственного голоса. В воздухе душистого летнего вечера растекался отвратительный запах горелого мяса. – Помогите!
Чьи-то сильные руки вздернули ее вверх, словно тряпичную куклу, и поставили на ноги. К своему удивлению, Несса увидела Мари – лицо девушки было расцарапано, а левый рукав темно-синего платья оторван и висел буквально на ниточке.
– Моя госпожа, вы в порядке?
Несса не услышала ее голос. В уши словно набили ваты, через которую проходил не звук, а какой-то отдаленный гул. Земля под ногами вздрагивала.
– Инна! Инна!
Кажется, это был Кембери. Кажется, его одежда горела.
Несса обернулась и увидела поле боя.
Как оказалось позже, среди фейерверочных снарядов кто-то спрятал один боевой заряд – по внешнему виду их было практически не различить. Организатор дал команду – и залп буквально смел приличный кусок набережной со всеми находившимися на ней людьми. Инну и Кембери спасло только то, что они задержались в парке, высматривая дзёндари в тени деревьев.
Кембери не сразу понял, что происходит, однако тело среагировало само, вспомнив, как такими же снарядами артиллерия императора Торна вколачивала в землю отборные войска Амье; посол упал в траву, вжался в нее, закрывая руками голову, и на какой-то момент ему почудилось, что он провалился в прошлое и снова обнимается со смертью на подступах к родному дому. Рядом с ним упала Инна, и Кембери искренне надеялся, что она жива.
Потом, когда он смог встать и увидеть, что с девушкой все в порядке – как оказалось, дзёндари в синем заслонила ее собой, – ощущение провала в прошлое все равно никуда не делось. Кембери будто вновь стоял среди дымящихся развалин города, в котором прошло его детство и жили родители, лучшие друзья и первая любовь, а сквозь крики раненых доносились сиплые стоны, принадлежавшие не живым существам, а уродливым демонам из пещер Змеедушца: в город входили аальхарнские паровые самоходки, и надо было сделать хоть что-то, но он не мог пошевелиться.
Земля качнулась и плавно ушла из-под ног: Кембери рухнул на колени и завыл – низко, страшно, сквозь зубы. Все было как прежде – отвратный запах гари и человеческой крови, ужас, мертвецы, которые несколько минут тому назад не допускали самой возможности смерти… Дзёндари, что спасла Инну, прошипела что-то злобное и несколько раз хлестнула Кембери по затылку. Было больно.
– Встань, тряпка, – приказала она на чистом амьенском. – Встань и помоги мне.
Инну, похоже, крепко контузило: она никак не реагировала на происходящее и пустым взглядом смотрела сквозь Кембери. «Наверно, ей даже лучше не понимать, что происходит», – подумал он и подхватил девушку на руки. Дзёндари оторвала разодранный рукав, явно мешавший ей, и приказала:
– Быстрее, уходим отсюда. В парк и на Болотную, там мой экипаж.
– Кто ты такая? – спросил Кембери, торопясь за дзёндари: та двигалась быстрым легким шагом, и он едва поспевал за ней. Инна пробормотала что-то неразборчивое и снова лишилась чувств.
– Называй меня Мари, – бросила девушка не оборачиваясь и прибавила шаг. Со стороны разрушенной набережной донеслась трель свистков – подоспело охранное отделение. Им сегодня предстоит немало страшной работы, подумал Кембери. Вскоре парк остался позади, и они выбежали на запруженную народом Болотную улицу: люди спешили к месту трагедии. Мари потянула Кембери за рукав и нырнула в крохотный проулок – посол кинулся за ней, чуть не сбив кого-то с ног.
– Быстрее, – приказала Мари кучеру, когда Кембери осторожно устроил Инну на сиденье и сел рядом. – Нас давно ждут.

* * *

Глава охранного комитета Парфен Супесок строил свое поведение на службе по принципу «Все наоборот». Чем сложнее был день, чем больше приходилось работать, тем спокойнее, размереннее и благообразней выглядел этот невысокий рыжеволосый крепыш с небольшим брюшком и залысинами. Глядя на то, с какой вальяжной неторопливостью господин Супесок попивает бодрящую кевею и любуется из окна панорамой столицы, мало кто мог предположить, что с момента начала расследования взрыва на карнавале он уже успел изрядно вымотаться, превратившись в механизм для принятия решений, – это позволяло не свалиться на пол без сил.
Скрипнула дверь, и в кабинет вошел господин Андерс, личный врач императора. Супесок ему даже обрадовался: этот загадочный человек без прошлого, возникший рядом с государем буквально из ниоткуда, был очень умен, обладал огромными знаниями в своей сфере и очень полезным качеством, которым владели далеко не все, – способностью мыслить непредвзято.
– А, доктор Андерс, – приветствовал его Супесок. – Доброе утро. Хотите кевеи?
– Нет, и вам не советую, – произнес Андерс, усаживаясь в кресло. – Сколько вы сегодня уже выпили?
Супесок задумался.
– «Сегодня» длится у меня довольно давно, так что около пяти чашек.
– Ну вот. Свалитесь с сердцем – я и не подумаю ставить вас на ноги, – пригрозил Андерс. – Лучше введите меня в курс дела, доложите новости и отправляйтесь спать.
– Пожалуй, вы правы, – сказал Супесок и отставил чашку с остатками кевеи на край стола. – Что ж, доктор, по-моему, наше расследование зашло в тупик.
Андерс выглядел удивленным.
– Снаряды с такой маркировкой уже не выпускаются. Десять лет как. Судя по документам, последняя поставка была как раз во время штурма амьенской столицы. Все товарищи нашего снаряда благополучно выполнили свою миссию, а вот он неведомыми путями попал на фабрику фейерверков, где угодил в коробку очень похожих снарядов для салюта и отправился на карнавал. Оружейники, которые проводили салют, получили коробки прямо с фабрики, в запечатанном виде. Я сегодня всю ночь занимался тем, что вытряхивал душу из укладчиков всей партии и той конкретной коробки. Добился одного: никак нет, ничего знать не знаем и видеть не видели, и они, судя по всему, не врут. Оружейники до сих пор находятся в допросных, но ничего нового мы от них не узнали. Даже после номера три .
Допрос третьей степени охранный комитет целиком и полностью перенял у инквизиции. Обычно подвергаемые ему быстро сознавались в содеянном, однако оружейники продолжали уверять дознавателей в своей невиновности. Боевого снаряда они не подкладывали, коробок с фейерверками не заменяли, а больше к месту запуска салюта никто не подходил. Обыск в их домах также ничего не дал.
– Тогда вопрос в том, как боевой снаряд попал на фабрику, – произнес Андерс. – Вряд ли он валялся там с войны?
– Конечно, нет. Фабрику вообще построили на пустыре. Злоумышленник мог пронести снаряд через проходные, но там все контролирует особый отряд его величества. Точно так же проверяются все грузы, поступающие на фабрику. Если предположить диверсию, то готовилась она в очень высоких кругах.
– Вы полагаете, что предатель может быть среди офицеров особого отряда? – уточнил Андерс.
Супесок поморщился.
– Только не надо на меня так смотреть, будто я рехнулся. Они подчиняются напрямую государю, и допрашивать их может только он. Но вообще, – Супесок потер левое веко: ему казалось, будто в глаза щедро сыпанули песка. Проклятая усталость! – Это допустимо, но маловероятно. Там специально подготовленные бойцы, исключительно преданные лично государю. Вряд ли кто-то из них пошел бы на подобное зверство.
– Пожалуй, я поговорю с государем, – раздумчиво произнес Андерс. – А вам нужно отдохнуть, вы плохо выглядите.
– Наверно, – пожал плечами Супесок. – Вы врач, вам виднее. Давайте тогда условимся встретиться вечером, возможно, тогда прояснится еще что-то.
Андерс кивнул. Супесок поправил завернутые рукава рубашки и надел камзол, небрежно брошенный на кресло. Пожалуй, доктор прав: сейчас действительно стоит выспаться.
– Как ваша дочь? – поинтересовался Супесок уже в дверях – просто ради того, чтобы переключиться на другую тему.
– Уже здорова, – довольно небрежно ответил Андерс, всем видом показывая, что не следует затрагивать эту тему. Супесок понимающе кивнул и открыл дверь, пропуская Андерса вперед.
В расследовании самым сложным было не искать правду, а наоборот, прятать ее поглубже.
Супесок прекрасно знал, откуда на самом деле взялся снаряд.

* * *

Марьям хотела умереть. 
Царь Небесный не будет к ней слишком строг – для своих пятнадцати лет она успела вытерпеть слишком много. Если сейчас она остановит сердце, то все закончится до того момента, когда снова появятся эти аальхарнские псы. 
В конце концов, она дзёндари, пусть и недоучка. А дзёндари умеют жить и умеют умирать. 
Марьям попробовала пошевелиться, и тело тотчас же пронзила боль. Пленив ее вчера, солдатня долго отводила на ней душу, пиная тяжеленными сапогами куда придется, словно эта тощая девчонка одна была виновата во всех их бедах. Марьям корчилась в луже, пытаясь закрыть голову и хоть как-то увернуться от ударов, а потом грязный боров в камзоле офицера среднего ранга решил, что амьенская тварь, в одиночку положившая треть его отряда, не должна отделаться так легко. Потом… Нет, лучше не вспоминать, что было потом. Поскуливая от боли, Марьям легла ровно, вытянув искалеченные руки вдоль тела, и сделала несколько глубоких и медленных вдохов и выдохов. Царь Небесный простит. В отличие от своих земных детей, он милосерден. 
Но, судя по всему, у Царя Небесного были на нее иные планы. 
Марьям почти провалилась в теплую тьму умирания, когда ее схватили за шиворот корявой пятерней и выдернули обратно, в дождь и сырость осеннего дня. Вернулась боль, и вернулся страх, что все начнется снова, а умереть она так и не сумеет – равно как и дать сдачи: очень трудно наносить удары, когда одна рука сломана в двух местах, а запястье второй раскрошено каблуком. Проверяли болевые рефлексы. 
– Значит, это и есть та самая дзёндари? 
– Именно она! Едва поймали тварину, больно верткая. 
Марьям похлопали по щекам перчаткой. С трудом открыв глаза, девушка снова увидела компанию своих давешних истязателей; впрочем, среди них теперь был новый – горбоносый блондин в камзоле без знаков отличия, но, судя по осанке и презрительному взгляду, в очень высоком чине. Левую руку он держал на перевязи. Боров, взявший в плен Марьям, стоял рядом, вытянувшись во фрунт. 
– Это твои молодцы постарались?  – спросил горбоносый, рассматривая Марьям с изрядным сочувствием. Стоять было тяжело – правая нога постоянно выворачивалась в щиколотке, но Марьям приказала себе не падать. Лучше умереть, чем свалиться в грязь. 
– Так точно! 
– Подонки , – процедил горбоносый сквозь зубы и коротко махнул здоровой рукой: тотчас же справа нарисовался адъютант . – Дзёндари ко мне в лазарет, первую помощь немедленно. Если умрет – спрошу с тебя по всей строгости. 
Боров натурально спал с лица, словно его окунули физиономией в канаву. 

Воспоминания нахлынули внезапно. Мари даже не удивилась – с ней случалось, что память ни с того ни с сего уносила ее на много лет назад. Тогда дзёндари просматривала картинки из прошлого, словно иллюстрации в романе, и убирала книгу своих воспоминаний на полку.
Император стоял возле углового шкафа и пролистывал толстый том в потертом переплете. Мари сощурилась и прочла название: «Исход Пророка из Семи юдолей скорби». Душеспасительная литература ее новой родины была почему-то очень мрачной. Впрочем, что еще читать после взрыва на карнавале?
– Я виновата, – повторила Мари. – То, что я нашла госпожу, не отменяет моего позора… Я до сих пор не знаю, как она смогла покинуть поместье.
– Будет тебе, – произнес Шани. – Я не сержусь. Не вздумай вырезать себе сердце из-за этого.
Мари коротко поклонилась и осталась на своем месте в той же позе отчаянного смирения – преклонив колени и прижав руки к сердцу.
– Что-то еще?
– Да, сир, – Мари помолчала, собираясь с духом, а потом вымолвила: – Мой брат погиб во время взрыва.
Шани опустил книгу и повернулся к Мари. Та склонила голову еще ниже.
– Соболезную, – произнес он искренне. – Ты теперь одна в роду?
Мари кивнула.
– Сир, я прошу вас дать мне нож.
Она сама удивилась, насколько легко вырвалась эта фраза, решавшая всю ее судьбу. Если дзёндари решает умереть, чтобы стереть позор со своего рода, то хозяин должен вручить ему почетное орудие смерти. А что еще остается делать после того, как она узнала, кто именно стоит за гибелью людей на набережной?
– Ты сама-то понимаешь, о чем говоришь?
В голосе императора звучала нескрываемая ярость. Мари осмелилась поднять голову и взглянуть ему в лицо.
– Да. Понимаю.
– Очень хорошо, – контраст между звенящим от злости голосом и спокойным лицом был разительным, Мари всегда задавалась вопросом, как императору удается настолько собой владеть. – А то я решил было, что ты тронулась умом. И с чего, позволь спросить, ты решила броситься на меч, ну или как это у вас делается?
– Не на меч, – прошептала Мари. – Это просто так называется. На самом деле я должна взять из ваших рук ритуальный нож и…
– Избавь меня от деталей.
– Хорошо. Но это единственное, что я могу сделать, чтобы смыть позор со своей семьи, – Мари опустила голову еще ниже, пытаясь скрыть набегающие слезы. – Так принято у дзёндари, сир, и я не могу поступить иначе.
Шани подошел к девушке и некоторое время рассматривал ее в упор.
– Знаешь, – наконец сказал он задумчиво, – я не для того вытаскивал тебя из-под пьяных уродов, чтобы сейчас дать тебе кинжал. Рассказывай.

* * *

Олег стоял на пороге ее спальни в императорском дворце.
Несса хотела было кинуться к нему, обнять, заплакать, рассказать, что с ней случилось в его отсутствие и как ей без него плохо, но она не смогла и двинуться с места. Просто застыла неподвижно, не в силах отвести глаз от любимого человека. Олег был именно таким, каким Несса запомнила его, – смуглый, с непослушной прядью волос, падающей на лоб, и решительным выражением темноглазого скуластого лица. Сквозь прорехи в защитном костюме, выданном перед отправкой в Туннель, виднелась серебряная цепочка с распятием.
– Олег… – прошептала Несса, протягивая к нему руку. – Олег, это ты?
– Да, – кивнул он. – Да, это я.
И больше не было ничего, кроме ощущения невозможного, но сбывшегося счастья. Теперь она знала, что Олег спасен, и с ним все хорошо. Никакого бога никогда не существовало, но он услышал молитву Нессы и исполнил ее. С этим чувством полного умиротворения и радости она и проснулась и несколько минут лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как по щекам текут слезы.
– Несса, – позвали ее, – как ты?
Открыв глаза, Несса увидела императора Торна, который расположился в кресле неподалеку и, судя по усталому выражению осунувшегося лица, провел здесь всю ночь без сна.
– Хорошо, – ответила Несса, смахивая слезы и натягивая на обнаженные плечи сползшие рукава тонкой ночной рубашки. – Где мой отец?
– Ушел четверть часа назад, – произнес Шани. – Он вымотался и еле держался на ногах, я отправил его отдохнуть. Ты помнишь, что случилось?
Несса села в постели. Собственное тело казалось тяжелым и словно чужим, голова кружилась. Последнее, что она помнила, была стена гудящего пламени, в которой растворялись кричащие человеческие фигурки, но это вполне могло ей присниться.
Олег. На самом деле ей снился только Олег.
– Мы с лордом Кембери гуляли в парке, а потом был взрыв, – неуверенно промолвила Несса. – Послушай… почему ты запрещал мне вернуться в столицу?
– Ну ты же видишь, что тут творится, – сказал он устало. – Люди умирают в храмах и во время праздников, а ты ходишь и в храмы, и на праздники.
– И что же теперь? Запереться в подвале и сидеть там безвылазно?
Император вздохнул и провел ладонями по лицу. Аметист в перстне сиренево подмигнул Нессе – она вспомнила, что двадцать лет назад у шеф-инквизитора Торна на пальце красовался именно этот камень. Наверно, перстень уже не снимается…
– Не говори глупости, а? – бесцветным голосом проговорил Шани. – Я за своих близких боюсь. Их у меня не так много. И ты знаешь, мне бы не хотелось опознавать тебя по изуродованному трупу.
Несса отвела взгляд и решила перевести разговор на другую тему:
– А лорд Кембери? Он жив?
Император отлично владел мимикой, но тут то ли усталость сказалась, то ли были иные причины – но кривой и весьма неприятной гримасы он не удержал.
– Лорд Кембери погиб, Несса. Его контузило, произошло кровоизлияние в мозг, и он умер спустя несколько часов после взрыва.
Несса ахнула. В старом новом мире Кембери почти стал ее единственным другом – и вот его уже нет, словно кто-то огромный и властный стирает из ее жизни всех, кто хоть сколь-нибудь ей дорог, пролагая вокруг нее полосу отчуждения.
– Умер… – тихим горестным эхом откликнулась Несса. Будто со стороны, она увидела себя – похудевшую, изможденную, плачущую и бесконечно несчастную.
Шани встал с кресла и, сев рядом с Нессой, привлек ее к себе и обнял – так успокаивают детей, которые боятся чудовищ во тьме спальни.
Так они и сидели вдвоем, пока в комнату не вошел Андрей с лекарствами.

* * *

За всю свою долгую жизнь, наполненную самыми разнообразными событиями, Андрей так и не научился подслушивать и подсматривать – жизнь в Гармонии отлично научила его ценить и уважать личное пространство, которое он считал священным и не имел права нарушать. Однако судьба, словно издеваясь над моральными принципами доктора, ставила его в ситуации, в которых он видел и слышал то, что его не касалось, – уже дважды за два дня.
В первый раз он невольно услышал чужой разговор, когда сидел в библиотеке, разбирая собственноручные записи великого аальхарнского лекарника Брайсу; библиотека граничила с Красным кабинетом императора, и Андрей в подробностях услышал беседу Шани и Мари, странной девушки, которая в страшный вечер взрыва на набережной во время карнавала привезла во дворец контуженую Нессу. Андрей видел эту Мари всего два или три раза, и она максимально вежливо раскланивалась с ним – ее красивое лицо при этом ничего не выражало, словно девушка вообще не была способна испытывать никаких чувств. Впрочем, сейчас она плакала.
– Я не для того вытаскивал тебя из-под пьяных уродов, чтобы сейчас дать тебе кинжал. Рассказывай, – услышав голос императора, Андрей хотел было встать и уйти, однако некое странное чувство заставило его остаться на месте.
– Ваше величество… Я знаю, кто виновен во взрыве, – произнесла Мари.
В кабинете стало тихо. Андрей сидел за своими книгами ни жив ни мертв, словно его парализовало.
– И кто же? – наконец промолвил Шани.
– Кто еще мог незаметно подойти к ящикам с фейерверками на глазах у сотен людей и положить туда боевой снаряд, кроме дзёндари? – горько ответила Мари. – Это был мой брат, сир. Это был мой Артьен.
Андрей закусил губу, удерживая возглас удивления.
– Ты уверена?
– Клянусь вам. Мы умеем быть невидимыми…
В Красной комнате вновь воцарилась тишина.
– И почему он это сделал? И почему… – Император, судя по всему, был обескуражен. – С чего ты вообще взяла, что это был твой брат?
Некоторое время Мари молчала и всхлипывала, а затем проговорила:
– Среди погибших я нашла тело Артьена. У него на руке был веревочный браслет дзёндари, и по количеству и цвету узелков на нем я прочла, что он выполнил возложенное на него задание, его господин может быть уверен в том, что тайну его личности Артьен унес с собой в могилу, и взрыв на карнавале – достаточная плата за жизнь сестры, – выпалив на одном дыхании эту длинную фразу, Мари разрыдалась в голос. Андрей закрыл лицо ладонями. Убийца был найден, но убийцы больше не было. Все.
– Ты знаешь, кто отдал ему такой приказ? – осведомился император, и Андрей почувствовал, как по позвоночнику пробежал мороз. Однако Мари ответила:
– Нет, сир. Тайна личности господина свята для дзёндари. Артьен не знал о вас, я не знала о его господине.
Зато заказчик взрыва все знал о вас обоих, подумал Андрей. И угрожал брату смертью сестры, если задание не будет выполнено. Кто бы это мог быть, интересно?
– И теперь ты хочешь умереть, – глухо произнес Шани.
Андрей услышал шаги и звук от передвижения мебели: скорее всего, император отошел от Мари и сел в свое кресло.
– Да. По приказу своего господина Артьен совершил великий грех. В роду я осталась одна, а грех не должен оставаться неискупленным.
– Даже не надейся, – жестко проронил Шани. – Мари, ты не можешь так поступить.
Девушка звонко шмыгнула носом.
– Ваше величество… У меня нет другого выхода. Это мой долг и честь.
Долгое время из-за стены не доносилось ни звука, потом Шани произнес:
– Ты не можешь меня оставить.
И снова воцарилась тишина. Андрей осторожно собрал свои книги и покинул библиотеку, стараясь ступать неслышно. Когда он вышел в коридор и прикрыл за собой дверь, из соседнего Красного кабинета донесся сдавленный женский вздох – но Андрей предпочел не размышлять о его природе.
Ему и без этого было о чем подумать и о ком позаботиться. Контузия Нессы оказалась гораздо сильнее, чем ему показалось вначале: она то приходила в себя, то снова проваливалась в беспамятство; Андрей поил ее лекарствами и молил всех известных ему богов: пусть с ним будет все что угодно и как захочется небу, лишь бы Несса поправилась. Когда в ее спальню вошел Шани с таким видом, словно собирается остаться тут надолго, то у Андрея даже не хватило сил, чтобы удивиться.
Потом, увидев их вдвоем, он тоже не удивился.
Ему просто стало ясно, что делать дальше.

* * *

– Вы очень плохо думаете об уровне аальхарнской контрразведки. Крайне. 

Кембери пришел в себя и обнаружил, что лежит на чем-то твердом в полном мраке. Тьма пахла сырой землей. Кембери попробовал было встать и тотчас же треснулся лбом в неструганое дерево. Он вскинул руки, пытаясь на ощупь определить, что это такое над ним, – в ладони вонзились несколько заноз, а посла пробрало ледяным холодом.
Он лежал в гробу. В могиле. Погребенный заживо.

– Ну неужели вы в самом деле считаете, что получить сверхсекретные разработки наших ученых можно настолько быстро и просто? 
Артуро всегда казался послу хиляком, но сейчас, когда этот хиляк скрутил его в бараний рог и нагло ухмылялся, Кембери испытывал почти детскую обиду. Император смотрел на него примерно так, как умудренный опытом отец смотрит на очень глупого сына, – с той только разницей, что сыну могут простить любую глупость, а разведчик потенциального противника не смеет рассчитывать на подобное снисхождение. 
– Раз уж у нас пошел настолько откровенный разговор, то я буду искренен. Чертежи дирижабля хранятся у меня лично. Документы, которые находятся в Государственной библиотеке, – фальшивка. Ваш подарок владыке Хилери никогда не взлетит. 

Голова раскалывалась от боли. Кембери зажмурился и пару минут пытался успокоиться и дышать как можно реже – следовало беречь воздух. Ладно, пока есть чем дышать, значит, гроб закопали совсем недавно. Жаль, конечно, если на поверхности уже красуется мемориальный памятник. Очень жаль.

Устроить пожар в архиве вы придумали довольно остроумно, признаю. Но остальные шпионские игры выглядят очень наивно. Поглупела амьенская разведка за последние годы, очень поглупела, – Кембери зашипел от боли в вывихнутом плече, и Артуро с неприятной ухмылкой усилил давление на пострадавшую руку. Если я только выберусь, подумал посол, если я только выберусь отсюда живым, то я убью вас обоих. За себя. За несчастного Кита. 
– Раз все было фальшивкой, то зачем вы убили Киттена? – спросил Кембери. 
Император усмехнулся. 
– Чтобы научить вас, что не следует брать то, что вам не принадлежит. Ну и не любил я его. 

Потом его укололи в шею, и Кембери потерял сознание: фумт – штука старая и верная. Предполагалось, что он не придет в себя и задохнется под землей. Что ж, теперь, если его похоронили в дешевом гробу и неглубоко, то шансы на спасение, пожалуй, имеются. Стараясь глубоко вдыхать и медленно выдыхать, Кембери принялся расшатывать руками крышку. Ему было так страшно, как не было даже на войне, больше всего Кембери хотел заорать от ужаса, раздиравшего грудь, и эта борьба с собой была намного страшнее борьбы с неподатливой крышкой гроба. Но сквозь панику постепенно начало пробиваться типичное амьенское упрямство и жажда мести: послу было зачем выбираться из душных объятий смерти и было за кого отомстить. Он вспомнил Киттена, которого своими руками отправил на неизбежную гибель, бедную Хелу, использованную им в безнадежной игре, вспомнил Инну, которую нельзя было оставлять одну, и с удвоенной энергией принялся разламывать крышку.
Наконец упрямая деревяшка стала подаваться в сторону. Обхватив себя за плечи, Кембери натянул на голову рубашку и завязал над головой рукава, чтоб не задохнуться от земли, падающей на лицо, и принялся сбивать крышку ногами. Когда раздался треск дерева, и посыпалась земля, он вздохнул с облегчением и принялся прессовать ее ногами от головы.
Он думал, что не сможет сесть.
Ему казалось, что он не сумеет встать.
Когда тяжелый запах земли сменился легким духом летней ночи, Кембери подумал, что ему это снится.
Он сорвал рубаху с головы и некоторое время стоял в яме, закрыв глаза и вслушиваясь в ласку тихого ночного ветра на щеках. Кругом звенели цикады и исходили трелями ночные птицы, теплый воздух пах цветами и травой, а Кембери дышал и не мог надышаться. Потом он открыл глаза и огляделся.
Его вывезли за город и закопали на кладбище самоубийц и утопленников. Нечистых покойников в Аальхарне хоронили без надгробий и каких-либо опознавательных знаков – только поросшие травой холмики говорили о том, что под ними кто-то обрел последний приют. На горизонте сияли огни столицы. Кембери выбрался из ямы и сел в траву – ноги подкосились.
Он просидел неподвижно около часа, дрожа и пытаясь прийти в себя и решить, что делать дальше. Возвращение в столицу было бессмысленным – наверняка за посольским особняком установлено наблюдение, и кто-нибудь вроде дзёндари в синем быстро закончит то, что не доделали император с личником. Кембери пошарил по карманам штанов: повезло, нашел несколько монет – до Амье, разумеется, не добраться, но уехать подальше от столицы вполне возможно.
Он хлопнул себя по лбу и выругался. На родину ему нельзя было возвращаться ни в коем случае. Во-первых, владыку наверняка известили о смерти господина посла во время взрыва, и появление Кембери вживе будет истолковано самым невероятным образом. Например, что его завербовала аальхарнская секретная служба. Это как минимум. А липовая документация по дирижаблю приведет его прямиком на виселицу – тем паче что смерть Киттена тоже повесят на него…
Кембери глубоко вздохнул и поднялся. Что ж, значит, придется вернуться в столицу. И там он вплотную займется личностью таинственного доктора – разгадка этой тайны наверняка ему пригодится.

Глава 6
Заговор

В тихий маленький храм неподалеку от дворца, чудом уцелевший во время войны, Несса приходила уже в третий раз. Не то чтобы после своего сна об Олеге она по-настоящему уверовала в Бога – просто здесь ей становилось немного легче. На время грусть, что в последние дни окутывала ее, словно саван, проходила, Нессе становилось легче дышать, и она надеялась, что все еще будет хорошо: угаснет тоска по дому, по утраченной, точнее сказать, безжалостно отнятой у нее любви и надежде, и она еще сможет поверить, что жизнь не кончается в тридцать четыре года. Она приходила в храм поздним вечером, когда все прихожане и даже старенький священник уже расходились по домам, и можно было оставаться в покое и одиночестве под едва освещенными низкими сводами, никому не мешая.
Как обычно, обмакнув пальцы в святую воду и очертив вокруг лица круг Заступника, Несса прошла в глубину храма к алтарной части, где догорали зажженные во время службы свечи. Никого. Шум вечернего города, который очень быстро оправился от своих потерь, остался за стенами – Нессе казалось, что она одна на свете. Заступник смотрел с иконы сиреневыми глазами ее отца; новодел, подумала Несса, раньше тут наверняка было другое изображение. Протянув руку к вязанке свечей, она выбрала одну и, затеплив от чужой, уже почти догоревшей свечи, аккуратно поставила перед иконостасом.
– Господи, – сказала Несса по-русски. – Услышь меня.
И замолчала. Она не знала, что можно сказать и о чем попросить. Олег уже был в лучшем мире, а о большем Несса как-то не задумывалась. Может быть, она интуитивно ощущала, что сила, которая на самом деле управляет вселенной, слышит и понимает все ее невысказанные слова и просьбы, все движения души, поэтому и просить не о чем. И Несса стояла возле алтаря, словно погруженная в какой-то странный сон, и молчала. Едва слышно потрескивали, догорая, свечи, и в храме становилось все темнее и спокойнее.
В какой-то момент Несса вдруг поняла, что она тут уже не одна, и вздрогнула, словно ее застали за чем-то постыдным. Обернувшись, она увидела Шани – без охраны, в скромном темно-сером сюртуке, он стоял чуть поодаль и внимательно смотрел на нее.
– Прости, – сказал император. – Не хотел тебе помешать.
– Ты не помешал, – вздохнула Несса, обводя лоб кругом Заступника. – Я уже ухожу.
В последнее время она старательно избегала встреч с ним. Наверно, даже слишком старательно.
– Да не спеши, – Шани взял из вязанки несколько свечей и неторопливо принялся зажигать их у алтаря. – Это хорошее место. Знаешь, иногда мне кажется, что здесь действительно есть Дух.
– Ты веруешь в Бога? – спросила Несса: молчать было уже как-то неприлично.
– Ну, разумеется, не в того, который изображен здесь, – Шани качнул головой в сторону фрески, – но верую. Верую, что есть нечто большее, чем просто законы физики, которым подчиняется мир, иначе жизнь, по большому счету, не имеет смысла. А ты?
Несса пожала плечами.
– Я не знаю. Но мне бы очень хотелось.
– Тогда не отвергай Его, – Шани зажег последнюю свечу и обвел лицо кругом. – И попробуй просто поверить в Него и в то, что все не напрасно.
Несса усмехнулась.
– Это в самом деле так?
Император кивнул.
– В самом деле.
Некоторое время они молчали, потом Несса спросила:
– А где твоя охрана?
Парфен Супесок, придя несколько дней назад на официальную аудиенцию, буквально пал в ноги государя, умоляя того взять телохранителей: служба безопасности имела все основания считать, что жизнь первого лица страны находится в крайней опасности. Шани, который прежде отказывался даже от самой идеи личной охраны в мирное время, вдруг с легкостью согласился, несказанно удивив и обрадовав и Супеска, и Артуро, и теперь с ним всюду ходили трое высоченных охранцев, что наводили ужас одним своим видом: эти машины для убийства, вооруженные до зубов, могли напугать кого угодно. Но теперь он был один, и было непохоже, что охрана где-то неподалеку.
– Оставил их снаружи. Не очень люблю вести важные разговоры при свидетелях.
Несса поежилась – такая постановка вопроса ей почему-то не понравилась.
– А у нас важный разговор? – спросила она с максимально возможной наивностью. В последнее время ей стало казаться, что иной раз бывает полезно прикинуться дурочкой.
– Я бы сказал, что да, важный, – сиреневые глаза императора странно блеснули в полумраке; казалось, ему было несколько не по себе, словно он собирался сделать что-то непривычное. Нессе неожиданно подумалось, что она готова ему рот зажать, лишь бы он промолчал. Почему-то ей вдруг стало страшно. Очень страшно.
– Что ж, – промолвила Несса и едва услышала собственные слова: они будто бы доносились сквозь слой ваты. – Раз важный, то давай поговорим…
– Черт побери, – усмехнулся Шани. – Даже неожиданно как-то, никогда такого не говорил… Несса, ты замечательная женщина. Я давно за тобой наблюдаю и понял, что хочу предложить это именно тебе. Выходи за меня замуж.
От удивления Несса застыла и даже, кажется, перестала дышать.
– Я не хочу говорить банальности о том, что ты моя последняя любовь и все такое, – продолжал император. – Это глупо. Свое отношение к тебе я покажу на деле. Могу уверенно сказать только одно: я сделаю все, чтобы ты была счастлива. Если ты согласна, то я позову священника, он обвенчает нас прямо сейчас.
Несса стояла ни жива ни мертва. Кровь прилила к вискам, и отхлынула, и снова прилила; Несса чувствовала тяжелый жар во всем теле, какой бывает при жестокой простуде, и одновременно озноб, словно ее швырнули в прорубь. Похоже, ее качнуло, потому что Шани подхватил Нессу под локоть, и именно этот жест стал последней каплей – Несса содрогнулась всем телом и прошептала на выдохе:
– Нет.
Слово прозвучало очень тихо, почти неслышно, но ей сразу стало легче.
– Нет, – повторила Несса. – Я не могу, не могу. Прости меня, пожалуйста, но я не могу.
По лицу Шани скользнула тень и залегла под скулами, делая лицо неприятным и хищным, однако он не убрал руки и спросил довольно мягко:
– Но почему?
По щеке Нессы скользнула слеза. Нахлынуло горько-соленой волной: Олег стоит на пороге ее комнаты в ленинградской квартире Андрея и держит в руке букет васильков и ромашек, Олег протягивает ей яблоко в университетской столовой, Олег читает старинную бумажную книгу и осторожно вкладывает закладку между страниц, отмечая место… Нессе казалось, что она задыхается.
– Прошло всего полгода, – промолвила она. – Шани, мой муж умер всего полгода назад. Все еще слишком живо, и я просто не могу… Пожалуйста, прости меня и не держи зла, но я вынуждена отказать.
Тяжелая настороженность хищника сменилась добродушным недоумением.
– Ну ты бы все-таки не отказывала так сразу. Я не тороплю, подумай. Все-таки, – Шани недоуменно усмехнулся, – к тебе не каждый вечер приходят неженатые государи.
Несса всхлипнула.
– Да разве я тебе пара? – устало вздохнула она. – Девчонка из деревни, которую и на карте не найдешь. Не умница и не красавица. Ты ведь можешь…
– Могу, – кивнул Шани. – Поэтому и делаю то, что могу. Но рядом я хочу видеть только тебя.
Из исповедальной кабинки выскользнул сутулый монашек с раздувшимся чирьем на щеке. Бормоча молитвы и перебирая четки, чернец вскинул голову и, наткнувшись взглядом на высочайшую особу, стушевался, перепутал святые слова и нырнул обратно в кабинку.
– Я не ожидала, – призналась Несса. – Я не знаю, что сказать…
Шани усмехнулся, но улыбка вышла довольно натянутой.
– Ладно. Не буду тебя торопить. Но знаешь, – тут он перешел на русский, – мне сейчас очень важно быть с тем человеком, который тоже видел кораблик Адмиралтейства.
– Прости, – негромко промолвила Несса. Фраза прозвучала неожиданно жалобно.
– А вот этого не надо. Не делай из меня мальчика, которому родители не купили игрушку.
Несса опустила взгляд. Интересно, сколько дам, подхватив юбки, кинулись бы сейчас на ее место? Пожалуй, затоптали бы. Особенно после приснопамятной ночи в Красном кабинете – а ведь она тогда сбежала, даже не дожидаясь утра, и лихорадочно горели щеки, и хотелось куда-нибудь провалиться со стыда. То, что вечером казалось анальгетиком, при свете дня стало ядом.
А Олега не стало полгода назад, и она его не вернет. Никогда.
– Я девчонка из глухой деревни, – повторила Несса. – Мне правда надо подумать.
Занятые разговором, они не заметили, что монашек с чирьем нырнул не в свою кабинку, а в другую. Там расположились еще двое чернецов, и отнюдь не для молитвы – в каждой руке они держали по новейшему семизарядному пистолету. Сутулый монашек ковырнул свой чирей и поднес ладонь к губам, приказывая хранить молчание и тишину.
– Хорошо, – кивнула их несостоявшаяся жертва. – Пойдем, провожу?
Когда храм опустел, один из чернецов, широкоплечий мужлан, больше похожий на кузнеца, чем на монаха, недовольно проговорил:
– И к чему надо было дело срывать? Готовились ведь…
Сутулый монашек снова дотронулся до чирья и произнес сурово и жестко:
– Есть план получше, братья.

* * *

Прошло несколько дней, однако в жизни Нессы ничего не изменилось. Ее не торопили с ответом и, к своему непередаваемому облегчению, Шани она не встречала – увидела один раз из окошка, вот и все. Андрей тоже куда-то запропастился, и Несса невольно радовалась и этому: по выражению ее лица отец бы сразу понял, что случилось что-то почти сверхъестественное, и тогда расспросов было бы не избежать. Поэтому она проводила дни в дворцовой библиотеке за чтением аальхарнской классики, хранитель фолиантов приносил ей то один том, то другой, удивляясь, с какой скоростью читает госпожа.
Однако на третий день все изменилось. Андрей вернулся во дворец, и Несса тотчас же поняла, что аальхарнская метафора «растрепанные чувства» родилась вовсе не на пустом месте. Отец действительно выглядел потрясенным до глубины души и в то же время каким-то восторженным.
– Что, дочка, – сказал он с порога, – тебя можно поздравить?
– С чем? – удивилась Несса.
Андрей улыбнулся.
– Как это с чем? – ответил он вопросом на вопрос. – Тебе же государь Александр Максимович предложение сделал.
Лукавые искорки в его глазах были настолько непривычными, что, помимо удивления, Несса начала ощущать и страх: она не помнила, чтобы когда-то видела Андрея таким. Тому, что их разговор с Шани уже стал народным достоянием, Несса нисколько не удивилась: похоже, в Аальхарне уши были не только у стен, но и у всей мебели.
– Ну да, – ответила Несса без особой охоты. – Сделал. Я сказала, что подумаю. В традициях местного этикета это означает вежливый, но категорический отказ…
Андрей посмотрел на нее как на умалишенную. Разве что не покрутил пальцем у виска. Несса только руками развела.
– Прости, отец, – сказала она. – Не знала, что ты хочешь видеть меня королевой. Особенно через несколько месяцев после смерти Олега. Ты уж извини, не догадалась.
– Я не об этом, – промолвил Андрей и поправился: – Вернее, не совсем об этом. Мне надо кое-что тебе рассказать. И кое с кем познакомить.

* * *

– …Восстание? – воскликнула Несса. – Вы что, с ума сошли?
Она не усидела в кресле и, вскочив, принялась мерить гостиную полковника Хурвина быстрыми шагами. План Андрея и его нового друга поверг Нессу в шок.
– Госпожа, выслушайте меня, – проникновенно попросил полковник. Высокий, с изуродованным лицом, он всем своим видом пугал Нессу чуть ли не до икоты – она и предположить не могла, на какой почве Андрей сошелся с этим сумасшедшим воякой, да так, что стал закадычным другом. А ведь сошелся… Как ни следил за ними Шани, а тут не выследил.
Полковник Хурвин был в чем-то таким же идеалистом, как и Андрей: насколько понимала Несса, он ничего не хотел лично для себя. Герой войны, обласканный государством за боевые заслуги, он ни в чем не нуждался. Его революционный дух подпитывало только желание счастья своей Родине. Глядя на него, Несса понимала, что он не остановится ни перед чем.
Тщательно продуманный и выпестованный план захвата власти в Аальхарне Нессе категорически не нравился, хотя он был благоразумен и логичен. По мнению полковника, Нессе следовало стать коронованной владычицей, чтобы при поддержке гвардии – а эту поддержку Хурвин гарантировал, обещая вывести из казарм несколько лично преданных ему полков, – практически сразу же свергнуть супруга и занять его место. Народу бы объявили, что государь император по слабости здоровья покидает трон, уступая его молодой и энергичной жене, чтобы она правила…
– Вот именно, – сказала Несса. – Как правила? Что вам нужно?
– У нас нет человека, который сможет возглавить страну, – негромко произнес Андрей, и Несса сразу же отметила это «У нас». – Вторая гражданская война и еще одна интервенция никому не нужны. А у тебя будут все права, Несса.
Несса не сдержала кривой усмешки. Кажется, она поняла, каким керосином тут пахло дело.
– Какие права? Отменить результаты национализации? Восстановить золотое сословие в правах?
Хурвин улыбнулся и, поднявшись с дивана, подошел к Нессе и взял ее за руки. Несса вздрогнула всем телом, чувствуя, как в животе ворочается леденящий ком паники.
– Конечно, нет, – сказал полковник. – Главное – избавить родину от тирана, – Несса вопросительно вскинула бровь, и Хурвин продолжал: – Ваш отец рассказал мне, где вы жили прежде и сколько вам обоим пришлось вынести.
До этого момента Нессе казалось, что она уже утратила способность удивляться чему бы то ни было, однако эта новость потрясла ее до глубины души. Видимо, Андрей тоже повредился рассудком в компании с полковником – иначе ничем нельзя было объяснить то, что он рассказал Хурвину о Земле и Гармонии, а тот поверил.
– И где же мы были? – спросила она мягко, стараясь не провоцировать полковника на гнев.
Хурвин слегка сжал ее пальцы, и этот жест выглядел ободряюще: дескать, нечего волноваться – ты среди друзей, и теперь тебя никто не обидит.
– Я понимаю, что это ваша с отцом тайна, – начал Хурвин, – и будьте уверены, что я сохраню ее надежней, чем камни этих стен. Да, госпожа, я знаю, что вы и доктор Андерс провели несколько лет в странах Заморья и не понаслышке знакомы с тамошней тиранией. И еще я знаю, что ваш супруг, ученый и борец с несправедливой властью, был казнен по ничтожному обвинению. Госпожа, я заверяю вас в своем искреннем почтении и к вам, и к нему.
Несса обернулась к Андрею и взглянула ему в глаза. Он выдержал ее гневный взгляд, Несса несколько долгих минут молчала, пытаясь собраться с мыслями, а затем произнесла, медленно, чуть ли не вразбивку:
– Никогда больше не говорите об этом. Ни при каких обстоятельствах. Никогда.
Хурвин кивнул и осторожно отпустил руки Нессы.
– Мы не торопим вас, – промолвил он спокойно, и внезапно у него промелькнуло такое же выражение лица, как у Олега. Подойдя к столу, полковник взял толстую тетрадь в кожаном переплете и протянул Нессе. Та послушно взяла ее и открыла наугад. «Все диктатуры начинаются одинаково», – прочла Несса строку, написанную крупными, почти печатными буквами.
– Мой дневник, – пояснил Хурвин. – Доктор Андерс уже прочел его, даже сделал кое-какие пометки… Прочтите и вы. Возможно, тогда мы сумеем лучше понять друг друга.

* * *

Сидя на балконе, Несса смотрела, как над дворцовым парком поднимается луна. Маленькие электрические фонари придавали летнему сумраку романтическое очарование, тени деревьев причудливо переплетались внизу, на темных клумбах.
Тетрадь полковника лежала рядом, на полу. Прочитав, Несса просто разжала пальцы и выронила ее.
А вечер был таким чудесным… Сейчас бы гулять где-нибудь в парке в приятной компании и не задумываться о политике и власти, однако приятной компании у Нессы нет и не предвидится, поэтому волей-неволей остается сидеть здесь, словно старой насупленной сове в дупле, и размышлять о природе тоталитарных диктатур.
Полковник и Андрей, конечно, преувеличивали: Шани не строил в Аальхарне вторую Гармонию – он был для этого слишком умен, насколько Несса успела его узнать. Идеальный мир с номерами вместо людей еще и в проекте не появился. Нессе пришло на ум, что, наверно, так люди на Земле воспринимали в свое время все происходившее при первом президенте Гармонии: полная победа разума, пульс великой эпохи, торжество науки и прогресса, двери, распахнутые в прекрасное будущее, и во главе страны человек, который приведет свой народ к вечному процветанию.
Аальхарн процветал, с этим сложно было поспорить. Однако… Несса закрыла глаза, и во внутренней тьме всплыли ровные буквы с небольшим наклоном влево:

«Мы изгнали из страны захватчиков, мы победили тьму невежества и пришли к торжеству разума и прогресса, но оказались совершенно беззащитными перед своей Родиной. Нас учат, развивают, направляют на путь истинный – но этот путь ведет только туда, куда нам укажут сверху. Не туда, куда надо нам самим. И даже если мы ровным строем маршируем во мрак, то так и не узнаем об этом до самого конца. Нас любят, о нас заботятся – чтобы с необыкновенной легкостью швырнуть потом в жерло новой войны. Мы отправимся с песнями штурмовать небо или логово Змеедушца, потому что у нас просто не будет выбора. Если мы осмелимся сказать что-то вразрез с навязанной сверху идеологией, то разделим трагическую участь Амины Блант, казненной по обвинению в ереси за книгу о зверствах имперской армии во время войны. Если мы решим искать знания за пределами очерченных государством рамок, то нас сразу же назовут лжеучеными, как профессора Вевера, который осмелился не соглашаться с Амзузой. А потом нас взорвут в храме Божием – ради того, чтобы развязать себе руки в поисках новых врагов… Жизнь, свобода и стремление к счастью : это малость, которую мы хотим и которой лишены».

Несса не стала читать дальше. Выронила дневник, и тот упал возле витой ножки кресла. Честное слово, с нее было достаточно. Еще и потому, что на полях той страницы была приписка почерком Андрея: «Такие, как Олег, погибают первыми».
В конце концов, это уже не ее дом. Как она может знать, что верно, а что нет? Какое право она имеет хоть что-то здесь решать и уж тем более брать в свои руки власть над огромной страной?
– Я девчонка из глухой деревни, – прошептала Несса.
Над парком теплились сочные звезды, летняя ночь вступала в свои права, а Нессе было страшно, как никогда в жизни. Луна поднималась все выше, со стороны площади доносилась музыка: там играл традиционный летний оркестр. Люди отдыхали после трудового дня, не зная, что кто-то уже готов перевернуть их привычный и стабильный мир с ног на голову.
Интересно, где сейчас Андрей? Несса прекрасно понимала, что им движет: внушаемый идеалист, он был готов на все – лишь бы не допустить строительства Гармонии на своей второй родине, потому что прекрасно знал, к чему это может привести. К тому, что умирать будут такие, как Олег.
Напрасно он так написал. Напрасно.
Несса шмыгнула носом и встала с кресла. Внизу, под балконом, она заметила Артуро – неся в руке аккуратный кожаный портфель, он шел к выходу из парка с зауряднейшим видом человека, который возвращается домой со службы. Несса отстраненно подумала, что понятия не имеет, есть ли у личника государя свой дом и своя жизнь: он всегда был рядом, всегда на подхвате. И в царство новой Гармонии он вошел бы первым – и счел бы за честь войти.
– Какая, к черту, новая Гармония, – пробормотала Несса по-русски. – Давайте без фанатизма, я вас очень прошу.
Если она откажется, то что будет дальше? А дальше Шани застрелят где-нибудь при большом скоплении народа, и делается это элементарно: кольчуги он не носит и к себе допускает каждого первого. Девушка махнет платочком с моста, и местный Гриневицкий бросит бомбу ему под ноги. А потом в освободившийся трон вцепится столько рук, что и подумать страшно. Полковник прав: в итоге это кончится очередной войной.
Несса вздохнула. Похоже, в этой ситуации у нее была только иллюзия выбора. И следовало позаботиться о том, чтобы у ее решения был минимум последствий.

* * *

На следующее утро полковник Хурвин извлек из вороха ежедневной корреспонденции аккуратный белый конверт, подписанный незнакомым почерком. Вскрыв его, он вынул письмо и прочел:
«Господин полковник, я принимаю ваше предложение. Главное условие моего согласия – сохранение жизни государя. И еще: если вы хотите использовать моего отца втемную, то я обещаю, что не допущу этого…»
Эмма заглянула в гостиную и ласково сказала:
– Отец, завтрак готов. Тебе что-то интересное прислали?
Хурвин улыбнулся – так широко и радостно, как не улыбался уже много лет, и улыбка, придав его лицу особое обаяние, на какой-то миг превратила стареющего полковника в того молодого офицера, каким он был еще до войны: лихого, всеми любимого и способного завоевать весь мир.
– Очень хорошие новости, милая. Нас всех ждут скорые перемены к лучшему.
Эмма улыбнулась в ответ и, подойдя к отцу, обняла его, уткнувшись лицом в плечо.
Спустя час, когда Хурвин встретил Супеска в одном из многочисленных кафе на набережной Шашунки, глава охранного комитета сообщил с плохо скрываемой паникой:
– К расследованию подключился Привец лично.
Хурвин широко улыбнулся и высоко поднял бокал шипучего южного, поднесенный расторопным официантом.
– Не страшно. Она согласилась.
Супесок резко выдохнул и откинулся на спинку плетеного кресла с таким видом, словно с его плеч свалился тяжелейший груз.
– Лучше новости и представить нельзя. Вообразите, полковник, у меня сегодня была личная аудиенция у императора, и я едва смог выкрутиться!
– А это и не нужно, – рассмеялся полковник. – Через три недели у нас будет новая императрица и принц-консорт без права голоса.
Супесок тоже рассмеялся и, взяв бутыль, налил вина и себе. Он испытал колоссальное облегчение. Сегодня с утра ему пришлось изрядно понервничать: государь явно и открыто выразил свое недоумение по поводу отсутствия результатов расследования и даже высказался в том духе, что дело пахнет сокрытием улик. Белобрысая дрянь Привец при этом согласно кивал, а Супесок потел, дрожал и пускал в ход все свое красноречие, стараясь убедить собеседников в том, что делает все возможное.
В былые времена такие беседы заканчивались в инквизиции на дыбе. И нужные имена следовали неукротимым потоком, завися лишь от памяти и фантазии пытаемого.
– Признавайтесь, Хурвин, вы уже придумали, что с ним будет дальше? Он ведь вряд ли добровольно уйдет на покой, чтобы высаживать розы…
Полковник злобно ухмыльнулся. Тень лютой ненависти, мелькнувшая на его уродливом лице, была настолько недвусмысленной, что Супесок поежился.
– Я думаю, никто не удивится, если максимум через месяц наш добрый друг спокойно умрет во сне, – проговорил он сквозь зубы. – Со дня весеннего бала все ожидают чего-то в этом роде.
– Вы умница, Хурвин, – сказал Супесок и легко прикоснулся своим бокалом к бокалу полковника. – За успех нашего дела.
Если бы Хурвину сказали, что он жаждет мести и власти, причем в первую очередь власти, то он бы только отмахнулся. Говоря о благе Родины, Хурвин был совершенно искренен. Понимание того, что можно просто протянуть руку и заполучить все что угодно, даже если не имеешь на это права – как это уже сделал один удачливый негодяй буквально на его глазах, – теплилось на задворках сознания полковника: именно эта гипотетическая возможность, дразнящая вседозволенность, и предопределяла его поведение, поступки и решения, равно как и другие идеи, которые он внушал своим товарищам – маленькие жертвы для большого блага, свобода и независимость страны, свержение диктатуры по воле народа, – основывались на той же догадке.
– За успех, – кивнул полковник и осушил бокал. – Давайте отбой вашему человеку в службе личной охраны.

* * *

Стоя на пустыре Невинных, возле развалин старой часовни, капитан Крич размышлял о превратностях судьбы.
Судьба была к нему явно немилосердна и не пыталась этого скрывать. Вот вроде бы и капитанские нашивки есть, и жалованье прибавили как положено, и квартиру смог по-человечески обставить, а вот на тебе – полезли оболтусы малолетние в развалины играть и наткнулись на труп, и начальство аж воем воет: а подать сюда Крича! Он делом рыжих занимался, он первейший специалист в столице по маниакам и душегубам! А теперь езжай к Змеедушцу на рога и возись с покойницей, а обед пролетает мимо, и ужин тоже.
– Что думаете, капитан? – спросил унылый лейтенант Пазум, с которым жизнь, судя по его грустной физиономии, тоже не особо церемонилась.
– Что думаю… Да ничего я не думаю, – проворчал Крич. Покойница лежала на носилках и смердела отсюда до синего моря. – Она и померла-то, наверно, в пост еще, а то и раньше. Надо коронера звать.
Коронер, которого оторвали от пенной наливки в Халенской слободе, тоже был невесел. У него с капризной госпожой жизнью отношения также не ладились. Он быстро осмотрел тело и выдал такое, от чего у Крича волосы встали дыбом.
– Ну что, господин капитан… Убили даму и правда либо в пост, либо чуть позже. На карнавале, скорее всего. И, знаете, судя по характеру ран, ее долгое время держали на дыбе.
– На дыбе?! – хором воскликнули Крич и Пазум. Лейтенант открыл рот от удивления, а Крич продолжал: – Быть не может! Дыбы знаешь где только остались?
– В инквизиции, – невозмутимо ответил коронер. – В музее, но в рабочем состоянии. Значит, кто-то из братьев-инквизиторов душу тешил.
– С ума спятил такое говорить? – злым шепотом поинтересовался Крич и огляделся, не подслушивает ли кто: шустряков, готовых доносить начальству, в охранном отделении хватало. – Это знаешь какое дело? Государственное! Политическое! Быть не может, чтобы дыба!
– А я тебе говорю, что дыба! – воскликнул коронер, который терпеть не мог, когда его профессиональное мнение подвергалось сомнению, и бодро принялся ворошить покойницу. Крич и Пазум дружно зажали носы: вонь была изрядная, а коронеру хоть бы что. – Точно дыба. Вон глянь на суставы. Даже не вправлены. Если тебе нужен виновный, ступай в центральный отдел инквизиции и спрашивай, кто из братьев работал во время карнавала. Больше некому.
Крич схватился за голову.
– Молчи, дурила! На кого плетешь?
– Молчу-молчу, – буркнул коронер. – Нам ведь в отчете все равно что писать? Ну вот и напишем, что неизвестная убита во время карнавала ударом ножа в сердце, от чего, собственно, и наступила смерть.
– Здраво мыслишь, – Крич вздохнул с облегчением. – И к делу рыжих она касательства не имеет, ибо блондинка. И про дыбу, – он выразительно посмотрел сперва на Пазума, а затем на коронера, – ни гугу! Самим не хватало там оказаться.
И он махнул рукой, подзывая охранную команду, чтобы отвезти тело в крематорий.
Однако судьба Кирча так и не сменила гнев на милость. Едва только он заполнил рапорт и, довольный, двинул в сторону кабачка пропустить стаканчик крепкого и проглотить пару порций плова, как глава управления снова его вызвал и приказал отправляться на приснопамятный причал Лудильщиков: только что оттуда сообщили, что гондольер выудил из Шашунки еще один труп, на сей раз рыжеволосой девушки. Крич матернулся и хотел было сказать, что покойнице торопиться больше некуда, а он, живой, с утра не жравши, однако начальник был неумолим.
Крич подумал, что надо бы зайти в храм поставить свечку святой Марфе, покровительнице неудачников, и, вытащив бестрепетной рукой Пазума из таверны, отправился с ним на причал.
Девичий труп, небрежно прикрытый зеленой тканью, лежал на земле. Коронер, подоспевший раньше, стоял рядом и задумчиво курил трубочку.
– Вы будете смеяться, друзья мои, – сказал он.
– С чего? – мрачно осведомился Крич, заглядывая под ткань. Фу! Не менее десятка ножевых ранений по всему телу, горло перерезано, и рана под левой грудью. Девушка, кстати говоря, была при жизни красавицей.
– До всех этих ранений ее держали на дыбе, – ляпнул коронер. – Это я вам точно говорю.
Крич аж вскочил, подумав, что с ним сейчас случится удар.
– Молчи, идиот! – вскрикнул он и, опомнившись, зашипел: – Вон сколько ушей рядом, быстро сам туда отправишься, да и мы с тобой за компанию.
И в самом деле, возле полицейского оцепления уже толпились зеваки. Коронер взял Крича под руку и отвел в сторонку, к самому краю причала, где на волнах качалась пустая гондола. Ее владелец, выловивший труп, заливал страх очередной порцией крепкого пива в кабаке.
– Как сам думаешь, – поинтересовался коронер, – это наш любитель рыжих? Только не рассказывай мне сказки о том, что такой ловкий ты упрятал его за железную дверь.
– Да, это он, – вынужден был признаться Крич. – Характер ран тот же самый… Ну если не учитывать горло. Раньше этого не было. Но в целом да, это его почерк.
– Откуда тогда дыба? – подал голос Пазум. – Раньше он без дыбы обходился.
– Верно, – согласился коронер, Крич тоже кивнул. – Что это, ребята? Кто-то из братьев-инквизиторов умом повредился или наш друг решил работу слегка изменить?
– Решил, ага, – фыркнул Крич, которому есть хотелось все больше и больше. – Кто его пустит-то к дыбе? А про инквизицию ты даже и не упоминай. А то быстро лично познакомишься.
Коронер пожал плечами. В это время из толпы зевак выступила страхолюдная бабища в пышном желтом платье мастерицы гильдии проституток и заголосила на всю округу:
– Мила, девонька! Да на кого ж ты нас оставила! Да какая же молоденькая! Куда же ты ушла от подруг да от дома! Кто же цветок твой сорвал да тебя загубил!
– Пойду-ка я про цветки послушаю, – сказал Крич и строго велел коронеру и Пазуму: – Дыбы – не было.
Те согласно кивнули.
Показав свой жетон, Крич отвел бабу в сторонку и поинтересовался именем. Та мигом предъявила желтый квиток лицензии на имя Тары Вильницы и спросила, какой же негодяй осмелился так поступить с ее новенькой, Милой Квиточек, два дня как приехавшей из деревни.
– Ты видела, кто ее забрал? – поинтересовался Крич. От провинциального выговора болтливой Вильницы у него уже начало шуметь в ушах.
– Еще бы не видела! – воскликнула та. – Пришел к нам вчера днем, как раз дождь начался. Спрашивает: есть ли невинные девицы с рыжими волосами? Я чуть не расхохоталась: надо же, малахольный какой-то, удумал в борделе невинность искать! А потом думаю: как же нет, когда Мила Квиточек только что приехала. И рыжая, и цветочек еще не сорванный. Извольте, господин, есть. Десять монет серебром. Мила вышла, он ее осмотрел, денег дал и Милу забрал.
– Змеедушец тебя дери, – буркнул Крич, – выглядел он как?
Вопрос поставил Вильницу в тупик. Та призадумалась, теребя в руках дешевый бумажный зонтик. Кричу пришло в голову, что если в самом деле удастся поймать любителя рыжих, то погоны начальника отдела ему гарантированы.
– Очень хорошо одет, – сказала, наконец, Вильница. – Сюртук дорогой, обувь… Сразу видно, что не в лавке куплено, а на заказ пошито. И деньги так легко достал, словно ему десять монет серебром – так, пустячок. На галстуке булавка с бриллиантом, настоящим. А физиономия у него, господин следователь, гадкая. Белесая.
– Белесая? – переспросил Крич. Сладкое видение погон начальника стало таять. – Блондин, что ли?
– Блондин, – кивнула Вильница и, не обинуясь, ковырнула в носу. – Глаза серые вроде и нос крючком. И губки свои тонкие поджал, будто плюнуть хочет. Знай бы я, дура-баба, что он такой губитель и изувер, разве бы я отпустила с ним Милу? Да я бы будочника позвала, чтоб его схватили поскорее!
Да уж, вздохнул Крич, отходя от Вильницы, поди попробуй найти этого блондина в Аальхарне! Да тут все белобрысые и носатые, классический северный типаж. Раз на то пошло, то и сам Крич был крючконосым блондином с легкой рыжинкой… Погоны стали недосягаемы окончательно.
– Ну что, видела она подозреваемого, – сказал Крич, подойдя к Пазуму и коронеру, которые глядели, как тело девушки убирают в фургон, чтобы увезти в морг. – Хорошо одетый сероглазый блондин. Богат. Бриллиантовая булавка.
Коронер скептически хмыкнул, а Пазум добавил:
– Да… ищи ветра в поле.
Вечером первую покойницу опознали по охранным ориентировкам на пропавших без вести. А утром Эмма Хурвин написала и отдала в печать большую статью под названием: «Хела Струк: первая жертва нового маниака?»

Глава 7
Мятеж не может кончиться удачей

От революций выигрывают только дурные и пошлые натуры. Однако удалась ли революция или же потерпела поражение – ее жертвами всегда будут люди с большим сердцем.
Анхель Хостка. Письма 

В памяти Нессы свадебный день остался мешаниной звуков, цветов и прикосновений. Спустя несколько часов после начала облачения она хотела лишь одного – чтобы все это закончилось поскорее.
– Вы прекрасны, ваше величество, – приговаривала одна из прислуживающих девушек, затягивая на спине Нессы плотный корсет так, словно хотела, чтобы она задохнулась.
– Очаровательно! – говорила другая, подавая платье – целую гору шелка и кружев, украшенных перьями и бриллиантами. Нессу долго укутывали в эту гору, крутили и вертели, что-то разглаживали, что-то подшивали и закрепляли – и когда Несса, наконец, увидела себя в зеркале, то подумала, что не имеет никакого отношения к этой прекрасной кукле с пленительным, но слишком бледным личиком. Губы куклы дрогнули, словно она пыталась улыбнуться и не могла.
– Великолепно, ваше величество!
– Вы прекрасны!
Потом за дело взялся парикмахер. Из пушистых каштановых волос Нессы он соорудил пышную высокую прическу, украсил ее лентами, белыми перьями экзотических южных птиц и нитями жемчуга. Затем из специального ларца была извлечена бриллиантовая диадема и осторожно закреплена в самом центре прически. На коронации ее торжественно снимут и заменят на золотой обруч аальхарнских государынь.
Несса смотрела в зеркало и была не в силах поверить тому, что это происходит с ней. С момента смерти Олега не прошло и года – и вот она снова надевает подвенечное платье. Как бы то ни было, но она предала память мужа, и ничем хорошим это не кончится.
Куафер и девушки закрепили в прическе легчайшую серебряную паутинку фаты, и процедура облачения была завершена. Лицо куклы в зеркале было невыносимо прекрасным и чужим, Несса смотрела и думала, что настоящая она не имеет никакого отношения к отражению. Настоящая Несса была где-то далеко: на плывущей сквозь космический холод глыбе камня рядом с мужем или в старом доме на Земле – словом, в любом другом месте, только не здесь.
Кукла в отражении просто делала то, что нужно.
В дверь деликатно постучали, и в комнате появился Артуро, как всегда подтянутый и сегодня подчеркнуто аккуратно одетый – в парадный камзол с орденскими планками, но при этом с такой тоскливой физиономией, будто у него скоропостижно умер кто-то из близких.
– Моя госпожа, – он согнулся в поклоне чуть ли не до пола, – вы прекрасны. Я пришел, чтобы сопроводить вас в храм.
Послушно следуя за ним, Несса вспоминала, как они с Олегом венчались в одном из земных монастырей. В крохотную обитель под Ленинградом их привез Андрей – в свое время туда ушла его мать, и он провел несколько часов перед скромным могильным холмом с архаичным деревянным крестом. А потом был священник, теплое сияние свечей и ощущение чего-то настоящего – словно чудо, давно обещанное, долгожданное и выстраданное, наконец-то сбылось.
Теперь же чуда не произошло. В этих обстоятельствах ему просто не было места.
Дальнейшие события дня вспоминались ей как большое размазанное пестрое пятно. Порой из мешанины красок и звуков прорывались отдельные четкие картинки: вот остро и жестко сверкнул бриллиант в обручальном кольце – а руки дрожат; вот с головы аккуратно снимают диадему, и Шани осторожно опускает на ее место корону; вот небеса разрываются от пестрых фейерверков, люди, собравшиеся возле храма, кричат и ликуют, а она, Несса, не чувствует ничего, кроме усталости, и понимает, что почти лишилась сил и вот-вот упадет на мрамор ступеней.
Кембери, укутанный в полосатое одеяние сулифатских ортодоксов, стоял в праздничной ликующей толпе на площади и издали видел маленькую женскую фигурку в белом. Даже отсюда, почти неразличимая, Инна была прекрасна, невероятно прекрасна. Ее отстраненность от этого мира сейчас была особенно заметна, и именно эта отстраненность придавала ей такую красоту и загадочность. Кембери подумал, что становится философом.
Супесок, стоявший среди офицеров службы безопасности – скрытое оцепление выставлять не имело смысла, никто сегодня не собирался преподносить императорской чете неприятных сюрпризов, – думал о том, что до вывода верных полков на эту же самую площадь оставалась ровно неделя. Кстати, вчера его служба получила первый анонимный донос: неизвестный доброжелатель сообщал, что в Вин-Веверском отряде ведутся недозволенные и крамольные речи. Супесок с удовольствием подумал, как хорошо, что он занимает именно эту должность: все доносы на него приходят к нему же.
Эмма Хурвин, что расположилась среди стайки журналистов, вдруг поймала на себе пристальный и оценивающий взгляд. Подняв глаза от своего блокнота, исписанного закорючками скорописи, она заметила, что Артуро Привец внимательно рассматривает отделение для прессы, словно ищет кого-то знакомого и не может найти. Поймав взгляд Эммы, Артуро улыбнулся и кивнул ей: они пересекались несколько раз на открытых слушаниях Государственного совета. Эмма тоже кивнула ему и вернулась к своим записям.

* * *

Несса проснулась ранним утром – едва-едва начинало светать, вся столица еще спала, и даже будочники не стучали в традиционные колотушки, поднимая верующих для ранней молитвы. Некоторое время Несса смотрела в потолок и не могла понять, где находится. Однако невесомая минута беспамятного блаженства миновала, и Несса села в постели.
Все вернулось.
За окном горел фонарь, освещая резную зеленую листву. Ночью прошел дождь – сквозь неровный, тревожный сон, который будто накатывал тяжелыми волнами, становясь то глубоким, то тонким, Несса слышала стук капель по стеклу. Из окна тянуло приятной влажной прохладой и запахами умытых дождем цветов – там, снаружи, бурлило всеми соками спелое лето, готовое миновать свой пик и сорваться в осень, и мир был огромным и в то же время ужасающе тесным. Сведенный к тишине спальни, он давил на голову, Несса поежилась и натянула на плечо сползшую шелковую сорочку.
Сейчас ей казалось, что вчера она умерла окончательно. Не стало наивной девчонки, которая верила людям – ровно до той поры, пока односельчане не забили ее мать камнями. Ушла в никуда суровая девушка, которая взошла вместе с отцом на костер инквизиции. Пропала молодая студентка, встретившая в коридоре Ленинградского университета аспиранта Бородина. Исчезла раздавленная своим горем вдова, что сняла с пальца обручальное кольцо, главный дар погибшего мужа. Она вся испарилась, растеклась дождем по стеклам, растаяла. Нессы больше не было – ее место заняла спокойная женщина с заледеневшим сердцем и стылым взглядом сиреневых глаз, которые она скрывает линзами.
Нессе не хотелось жить. Да и возможна ли жизнь для сломанной куклы, которая предала любовь, себя, близких, – и нужна ли ей жизнь вообще? Или, может быть, не стоит все преувеличивать, а нужно просто извлечь выгоду из своего нынешнего положения – ведь перспективы открывались просто радужные.
Да, для любого, кроме нее.
За окнами снова зашелестел легкий дождь, и некоторое время Несса вслушивалась в негромкую речь капель. Человек на кровати за ее спиной вздохнул во сне, если не оборачиваться, то можно подумать, что это спит Олег. Нахлынувшая тоска оказалась настолько сильной и давящей, что у Нессы перехватило дыхание, и несколько долгих секунд она балансировала на грани обморока. Пусть Несса не раз размышляла обо всем до свадьбы, успокаивая себя и убеждая, что она все делает правильно, но теперь все спокойные и разумные доводы утратили всякий смысл, обернувшись пустотой.
Выскользнув из-под одеяла и подхватив с кресла широкий шелковый халат, Несса тихим, но быстрым шагом покинула комнату. Ей сейчас хотелось увидеть хоть кого-то – отца, Мари, кого угодно – лишь бы не оставаться в одиночестве. А лучше всего было бы найти в хитросплетениях дворцовых коридоров свою бывшую комнату, где в шкафу под ворохом вещей дремлет аптечка с земными лекарствами. Хорошее успокоительное уж точно не помешает.
Снаружи было тихо и темно. В конце коридора располагался пост охраны, где часовой клевал носом возле крохотной электрической лампы, но вокруг Нессы царил физически ощутимый мрак. И когда в этом мраке мелькнула серая тень, и Нессу схватили за запястье, она сперва подумала, что ей мерещится. Затем тень быстро и беззвучно зажала Нессе рот, для того чтобы новоиспеченная государыня не вздумала кричать, и в несколько шагов вытащила ее из коридора на боковую лестницу. Там было светлее, и, рассмотрев лицо нападавшего, Несса побледнела от ужаса. Она бы и рада была закричать – да лишилась дара речи.
– Тихо, тихо, – прошептал Кембери. – Это я.

* * *

Спустя несколько дней, когда Артуро шел на службу – в последнее время он предпочитал по хорошей погоде не трястись в экипаже спозаранку, а прогуляться пешком по набережной от дома до дворца, – к нему подошел господин средних лет и, судя по костюму, среднего же достатка и произнес:
– Доброе утро, господин Привец. Позвольте задержать вас на минутку.
– Як вашим услугам, – кивнул Артуро. Хорошо бы, чтобы это оказался какой-нибудь полоумный прожектер или доморощенный ученый, который изобрел двигатель нового поколения: его сразу можно было бы отправить в ведомство Пышного.
– Я уже писал господину Супеску, но не получил ответа, – с достоинством промолвил незнакомец. Осанка и наклон головы выдавали в нем бывшего военного. – И теперь решил обратиться напрямую к вам, пока еще есть время.
Он сунул руку во внутренний карман, и Артуро весь подобрался, готовясь уйти от пули – очень уж неприятный вышел жест. Однако незнакомец вынул всего лишь незапечатанное письмо.
– В Вин-Веверском отряде уже две недели идут вольнодумные и подстрекательские разговоры, – сказал он. – А вчера Альбрехтский полк к ним присоединился. Прочтите… Я думаю, вы успеете все исправить.
Протянув руку, Артуро взял письмо и спросил:
– Что же за разговоры?
Незнакомец скорбно опустил голову.
– Они хотят свергнуть государя.
Артуро спокойно и неторопливо отошел от незнакомца и сел на ближайшую скамью, положив портфель с бумагами на колени, а письмо – на портфель. На этом его спокойствие закончилось. Некоторое время он вчитывался в аккуратные буквы с каллиграфическим наклоном, а затем вдруг смял лист и отшвырнул его в сторону.
Времени у него почти не осталось.
…В дворцовом парке расцвели лохматые золотистые шары осенников, и их горьковатый, но приятный запах проникал вместе с ветром в распахнутое окно. Спрятав руки в карманы, Шани стоял у окна и задумчиво смотрел, как садовник щелкает ножницами над и без того идеально подстриженными кустами. Артуро сидел на краю дивана и почему-то боялся взглянуть на императора.
Наверно, его пугало это непробиваемое спокойствие мраморной статуи.
– Знаете, Артуро, я тут подсчитал, – наконец задумчиво произнес Шани, – что за всю жизнь у меня было сорок три счастливых дня… Интересно, что я делаю не так?
– Все так, – откликнулся Артуро, – просто не всех уродов войной убило.
Садовник закончил подстригать кусты и, убрав ножницы в чехол на поясе, отправился опрыскивать клумбу средством от гусениц.
– Вин-Веверский отряд – это ведь личный полк Хурвина?
Артуро кивнул.
– Где сейчас Несса?
– В Морском банке, – сквозь зубы промолвил Артуро. Чего-чего, а предательства со стороны святой он не ожидал. Или корона владычицы земной прельстила ее больше венца небесного?
Дрянь. Неблагодарная дрянь.
Запах осенников, казалось, усилился. По старым приметам, это означало приближение грозы.
– Вы, конечно, не можете подвергнуть супругу государя всеаальхарнского допросу третьей степени, – глухо промолвил Шани, и Артуро отметил про себя эту формулировку относительно Нессы, – однако я думаю, что мерзавцев следует взять с поличным. Если, конечно, заговор действительно существует.
– Я уже продумал план действий, – сообщил Артуро, – и не спугну их.
Шани отвернулся от окна, и личник заметил, что тот резко сдал: черты побледневшего лица заострились, уже не скрывая ни горечи, ни отчаяния. На какое-то мгновение Артуро стало страшно – сообщенные им новости могли и в самом деле подкосить кого угодно.
– Ну это же Хурвин, Артуро, – произнес Шани. – Сам Хурвин, Белый полковник, герой… Не верится, что он мог забыть о присяге.
Артуро на это только вздохнул. Рыцарские времена преданности и чести, похоже, ушли в далекое прошлое, заодно захватив с собой и женскую верность.
– Вам бы лекарника, государь, – сказал он с искренней заботой.
Шани безразлично пожал плечами и вдруг заметил:
– Про лекарника подумайте, кстати. Наш Добрый Лекарник  может оказаться полезным. Я не говорю про допрос третьей степени, но…
Теперь уже Артуро побледнел, явственно ощутив укол в сердце. Незачем отрицать: за всю свою жизнь он совершил немало грехов, однако преступлений против Духа Святого за ним не числилось. Он встал с дивана и сделал было несколько шагов по комнате, но вскоре снова сел, нуждаясь хоть в какой-то опоре.
– Он же Заступник… – выдохнул Артуро, а затем пришел его черед удивиться в очередной раз, потому что Шани безразлично пожал плечами, и на его губах появилась какая-то брезгливая ухмылка.
– Вы так в этом уверены? – спросил он, и Артуро как-то вдруг понял, что государь знает о Заступнике Андрее гораздо больше, чем считает нужным показывать. – С чего бы это Владыке Небесному поддерживать предателей и клятвопреступников? Или их дело правое?
– Мне страшно, – признался Артуро, и эти слова потребовали от него больше отваги, чем ушло на штурм амьенской столицы. Шани подошел к нему, постоял рядом и, протянув руку, погладил Артуро по голове – каким-то простым отеческим жестом.
– Мне тоже страшно, – признался император. – Мне тоже.

* * *

– Ваше величество!
Артуро, растрепанный и заполошенный, бросился к Нессе с порога. Она даже не успела спросить, что произошло, как он выдохнул:
– Доктор Андерс… Кажется, у него сердечный приступ.
На какое-то мгновение Несса лишилась дара речи, но секундное оцепенение тотчас же миновало.
– Где он? – Сейчас главное было успеть к отцу – Несса знала двадцать девять способов восстановления умирающего сердца и не дала бы Андрею умереть. Сама бы рядом легла, а его подняла.
– Идемте, – сказал Артуро и махнул рукой в сторону боковых галерей, где располагалась библиотека и ряд подсобных помещений. – Он там…
Почти бегом следуя за своим спутником, Несса мысленно составляла картину случившегося. Наверное, Андрей шел из библиотеки, ему стало плохо, и он упал, а нашедшие не стали его трогать и, вызвав помощь, оставили на полу – аальхарнская врачебная традиция не велит перемещать пострадавших до прихода лекарника. Только бы успеть… Занятая тревожными мыслями, она даже не обратила внимания, что Артуро ведет ее вовсе не в сторону библиотеки, а куда-то в дальнее крыло дворца, где Несса никогда не бывала и вряд ли нашла бы дорогу обратно самостоятельно. Наконец Артуро толкнул одну из дверей, и Несса вошла за ним в зал.
Несмотря на солнечный день, здесь царили полумрак и прохлада: тяжелые шторы на окнах почти не пропускали света. Комнату наполняло негромкое жужжание шести огромных батарей, что стояли вдоль стен, окутанные витыми кольцами проводов. Десятки искрящихся голубым светом струн тянулись от батарей к приборам, зловещего назначения которых Несса не знала. Зал походил бы на лабораторию безумного ученого, если бы в самом центре не стояла дыба.
Человек, закрепленный на ней металлическими кольцами, поднял голову и прошептал:
– Несса…
С коротким вздохом ужаса Несса подалась назад и почувствовала, как пол уходит из-под ног. Артуро предупредительно подхватил ее под локоть, не давая упасть, а затем подтащил поближе к дыбе.
– Ваше величество, расскажите мне все, что вам известно о заговоре полковника Хурвина, – почти ласково попросил Артуро. Эта куртуазная вежливость настолько не вязалась с современно оборудованной пыточной, что Нессе стало страшно – не за себя или Андрея, ее объял какой-то чуть ли не сверхъестественный ужас.
– Каком заговоре? – вымолвила Несса. – О чем вы?
– Я сейчас поверну рукоять, – тем же спокойным тоном сообщил Артуро, – и доктора Андерса ударит током. Не до смерти – пока не до смерти, но ему будет очень больно. И я гарантирую вам, что повторного удара он не переживет.
Несса молчала. Рука Артуро опустилась на рукоять – пока не приводя дыбу в действие, но готовясь сделать это в любую минуту.
– Загорский и Креченский полки, – проронила Несса. – Вин-Веверский отряд. Их поднимут завтра в четыре утра и выведут на площадь Победы. У государя потребуют добровольного отречения…
Пол поплыл куда-то в сторону, и Несса все-таки не устояла на ногах, упав на колени. Артуро смерил ее презрительным взглядом и сказал:
– Этого я и ожидал.
И повернул рычаг. Несса взвизгнула и зажмурилась, не желая видеть мук Андрея, но ничего не произошло.
Дыбу просто не подключили к батареям.

* * *

В казармах Хурвина царило веселое оживление. Солдатам и офицерам щедро наливали полные стопки пшеничной водки, подкрепляя спиртное разговорами о тех благах, которые раздаст народу новая государыня. Особенной популярностью пользовалось якобы данное ее величеством обещание сократить срок службы на пять лет. Хурвин, одетый в белый парадный мундир с орденскими планками, слушал здравицы в честь новой владычицы и размышлял о том, что люди, как правило, ведутся на очень незатейливые посулы. И как ведутся!
– Ее величеству Инне слава!
– Ура!
Грохот радостных воплей был слышен, должно быть, по всему городу, однако Хурвин не считал нужным как-то успокаивать ликующий отряд. В соседних казармах сейчас творилось то же самое: людей захлестывало праздничное веселое возбуждение, которое через час они выплеснут на улицы, чтобы утром город проснулся с новой государыней.
Подоспел и Супесок – такой же веселый и хмельной. Хурвин протянул ему стопку водки и спросил:
– Ну что, дружище? Готовы к смене власти?
Супесок лихо осушил стопку и грохнул ее об пол.
Хрусталь брызнул во все стороны, и приключившиеся рядом свидетели бурно зааплодировали.
– Готов! – воскликнул Супесок. – Народу счастье, Родине свободу!
– Ура!
– Государыне императрице ура!
Помощники выкатили было еще несколько бочек, но Хурвин отрицательно покачал головой. Нужная кондиция – сочетание храбрости, веселья и уверенности – была достигнута. На площади должен был появиться не пьяный сброд, а люди, отстаивающие свои права. Полковник поднялся на лавку, так чтобы его видели все, и вскинул руку, призывая собравшихся к тишине.
– Друзья мои и братья! – произнес он, когда собравшиеся умолкли. – Было время, когда гвардия в стране была не пушечным мясом, а силой, способной вершить историю. И сегодня мы возвращаемся в те славные времена, чтобы принести счастье и свободу нашей Родине. Императрице Инне слава! Вперед!
Куда только подевался хмель, думал Хурвин, уверенно шагая к выходу из казарм. Подхватывая наградное оружие и разворачивая парадные знамена, солдаты и офицеры шли за ним, строясь в боевом порядке, и это было правильно – как на Вемьенском поле, когда разгром его отряда казался неминуемым, и Хурвин, крикнув: «Кто любит меня – за мной!» – безрассудно кинулся вперед в атаку.
Его любили. За ним шли и к радости, и к горю.
И именно Хурвин увидел, что привел всех к смерти.
Площадь перед казармами была запружена войсками, и полковник с первого взгляда узнал нашивки Личного императорского охранного полка. В алой парадной форме, с золотыми эполетами, охранцы выглядели так, словно собрались на бал или торжественный смотр, а не на сражение. Государственные знамена тяжело вздымались за их спинами, а пушки, направленные на выходы из казарм, готовились разнести восставших в пух и прах.
Хурвин остановился. В груди что-то болезненно сжалось, и он ощутил: это конец. Их предали. А потом ему вдруг стало как-то легко и спокойно, и он с поразительным равнодушием и без гнева смотрел, как охранный отряд расступается, пропуская знаменитого вороного жеребца Артуро Привеца. Личник императора – тоже в парадном мундире с орденскими планками, подтянутый и нарочито торжественный – взглянул на Хурвина и произнес:
– Ваш заговор раскрыт, полковник. Его величество уполномочил меня принять вашу добровольную капитуляцию.
Хурвин молчал. Артуро выдержал паузу и добавил:
– Или вы предпочитаете голос пушек?

* * *

Мастер Кирико молчал. Плоское желтое личико, изрезанное морщинами, словно древняя деревянная маска трещинами, не выражало никаких эмоций. Взгляд блеклых старческих глаз тоже был спокоен: ни сочувствия, ни любопытства. Просто готовность к внеочередной тренировке.
Шани невольно этому обрадовался. Последняя неделя выдалась очень урожайной на самые разнообразные взгляды – понимающие, сочувствующие, торжественно-строгие, словно каждому смотревшему было дело до семейных проблем государя.
Подумаешь, решила жена мужа свергнуть. Такое в истории случалось сплошь да рядом, хоть земные учебники почитай, хоть аальхарнские хроники.
Дело житейское.
Заодно и старинная традиция, и народная забава.
Участники несостоявшегося восстания теперь наперебой давали признательные показания, и тут началась забава совсем иного рода. Солдаты сваливали вину на офицеров, офицеры на Андрея и Супеска, а тот на полковника Хурвина, и все скопом обвиняли ее величество в том, что она захотела свергнуть мужа и править сама и подвела под монастырь доверчивых и искренне преданных людей. Листая протоколы допросов – Шани не хотел этого делать, испытывая почти физическое омерзение, и в то же время отчего-то считал важным и необходимым переступить через свое нежелание, – он обнаружил столько обвинений в адрес Нессы, что по всем законам государыню следовало сжечь, повесить, а потом еще раз сжечь. И то было бы мало.
Мастер протянул ему боевой шест и поклонился в пояс. Шани принял шест и вернул поклон.
Андрей хранил молчание и никого не обвинял. На допросах он назвал свое имя – и ничего больше. Хурвин последовал его примеру, хотя, в отличие от тестя императора, полковника пытали.
Шест в руке мастера приглашающе качнулся и в ту же минуту нанес удар. Серьезный, не тот, какими обмениваются бойцы на показательных выступлениях. Шани скользнул в сторону и обозначил удар по щиколоткам Кирико.
А ведь у всех заговорщиц в истории был повод. Серьезный и очень личный. Да еще и не один, как правило. У Нессы такого повода не было. И ей, и тестю-идеалисту попросту заморочили голову. Параллели с тоталитарной Гармонией Земли они уже провели самостоятельно. Дурное дело нехитрое, что уж там.
– Додзё!
В последнюю секунду Шани увернулся, и шест в руках мастера пробил пустоту. Губы Кирико дрогнули в улыбке. Он несколько раз повернул шест в руках, приглашая к продолжению.
Главных заговорщиков, помимо государыни, было трое: Супесок (то-то он всеми правдами и неправдами тормозил расследование терактов), полковник Хурвин и Андрей. Замечательная компания на безнадежном марше идиотов, но Несса! Неужели она всерьез поверила в успешный исход заговора? Решила, что супруг послушно будет сидеть дома и переводить «Евгения Онегина» на аальхарнский? Да что он ей, черт побери, сделал плохого?
До сих пор он не нашел в себе сил встретиться с Нессой. После сцены в пыточной Андрея отправили в тюрьму, а государыню – в Белые покои, под домашний арест и строжайший караул Мари. Как сообщала дзёндари, Несса почти все время плакала и едва ли не на коленях умоляла позволить ей встретиться с мужем. Шани полагал, что совсем не для того, чтобы упасть в ноги и попросить прощения: судьба отца интересовала Нессу гораздо больше.
– Додзё!
Удар шеста под колени и завершающий в плечо – многострадальное левое. Клевок Журавля. Шани упал на бамбуковый настил, и мастер обозначил победный удар, коснувшись шестом шеи императора.
– Ви будзете тренироватиса ири гореваць? – осведомился мастер. Его скрипучий голос и акцент сегодня казались особенно резкими и неприятными.
Ушибленная спина отозвалась волной боли. Кирико убрал шест и протянул Шани руку, помогая подняться.
– Сегодня у меня ничего не выйдет, – признался Шани и отдал мастеру уже ненужный шест. – Извините.
– Дзенсина никогда не простиць вам того, цто она виновата передз вами, – проскрипел мастер. – Такова ихь природза.
Шани задумчиво потер плечо, размышляя, стоит ли указать мастеру его место. По плоскому личику Кирико скользнула даже не улыбка – тень улыбки. Он хотел было сказать еще что-то, но тут дверь в тренировочный зал открылась без стука, и в помещение вошел Артуро.
– Сир, – промолвил он каким-то не своим голосом. – Полковник признал свою вину в организации летних терактов. И… повесился в камере.
Мастер Кирико выдохнул что-то насквозь нецензурное и выронил шест.

* * *

День казни выдался ярким и солнечным. От туч, что неделю висели над столицей лохматым грязно-серым одеялом, не осталось и следа – город смахнул прочь дождевое уныние, встряхнулся и потянулся к небу, радуясь теплу и лету. Нессе подумалось, что в казни в такую погоду есть некая особенная циничная изощренность.
Люди, собравшиеся на площади, искренне ликовали. Открытых казней не было уже несколько лет, так что зрелище ожидалось захватывающее. Горожане привели детей всех возрастов, некоторые женщины держали на руках младенцев. В школах и академиумах были отменены занятия. В церквях звонили в колокола и читали благодарственный канон. Если в толпе и были те, кто сочувствовал восставшим, то они ничем себя не выдавали.
Стоя на открытом помосте рядом с Артуро, Несса вглядывалась в толпу – до нее долетали проклятия преступникам, обрывки рассказов стариков о грандиозных казнях прошлых лет, радостные песни. Столица тонула в ликующем экстазе. Палач деловито двигался возле позорных столбов, то подкладывая дополнительные вязанки хвороста, то проверяя запасы горючей жидкости. Девицы из первых рядов слали ему воздушные поцелуи. Наблюдая за всем происходящим на площади, Несса не чувствовала ничего, кроме пустоты, – ее душа омертвела и замерла, отказавшись от всякого движения и порыва. Разум послушно фиксировал все, что она видела, но сама Несса ощущала себя фарфоровой куклой, не более. У куклы не заболит сердце, кукла не заплачет, кукла не сделает ничего плохого кукловоду. Артуро, видимо ощутив что-то подозрительное, слегка сжал руку Нессы, но женщина не обернулась.
– Не смотрите так, – приказал он. Уголки губ Нессы дрогнули.
– Как именно? – спросила она.
– Словно замышляете убийство, – произнес Артуро. – Я ведь в любом случае успею вам помешать.
Несса кивнула. Вот, значит, чего от нее ожидают… Что ж, вполне предсказуемо. На площадь тем временем вышли барабанщики в бело-голубых мундирах и высоких киверах – их появление встретили восторженными криками и аплодисментами. Выстроившись в линию возле столбов, барабанщики синхронно взмахнули палочками и коротко поклонились. Куклы, подумала Несса, такие же куклы, как и я. Но между мной и игрушками императора есть одно отличие – сегодня вечером я смогу все завершить. А они пойдут дальше ровным строем в дивный новый мир – ну и черт с ними.
А затем площадь словно взорвалась – люди кричали, вопили, несколько раз даже грохнули хлопушки, осыпая плечи стоящих пестрым конфетти: на помост вышел император. Махнув рукой в коротком приветствии, Шани встал рядом с Нессой – она склонила голову еще ниже и судорожно сжала металлическое перильце ограды.
– Потерпи, – губы императора едва дрогнули – его слов не услышал даже Артуро, и это были первые слова, сказанные им жене с момента неудавшегося восстания. – Скоро все кончится.
Несса вздрогнула, словно от удара. Холодная рука с аметистовым перстнем накрыла ее нервно стиснутый кулак.
– Это ненадолго, – произнес Шани. – Ненадолго…
Барабанщики взмахнули палочками, и над площадью начали раздавать резкие щелкающие удары – выводили осужденных, приговоренных к казни: Андрея, Супеска и еще двоих офицеров высшего ранга. Несса подалась вперед. Небритый, в лохмотьях, со связанными за спиной руками, Андрей шел, гордо подняв голову, как человек, который сделал то, что считал нужным. Ветер трепал его волосы – Несса смотрела и не чувствовала, что плачет. Кто-то из толпы швырнул в него огрызок, но не попал – это послужило сигналом, и в идущих полетел мелкий мусор и камни, один из которых чиркнул его по щеке. Андрей даже не остановился – со спокойным достоинством он приблизился к месту казни и посмотрел в сторону императорского помоста.
– Отец… – прошептала Несса. Андрей увидел ее и ободряюще улыбнулся – словно верил, что все будет хорошо, и жизнь не закончится через несколько минут. Несса обернулась к императору, который все еще не выпустил ее руки, и прошептала: – Пожалуйста. Ты же можешь все это прекратить.
Шани не ответил. Не унижайся, сказал внутренний голос, ты все равно ничего не исправишь. Все случится так, как суждено, – и если суждено терять любимых, то этого не изменить.
Помощники палача быстро и ловко привязали осужденных к столбам – последней милости в виде яда или петли, сворачивающей шею, им не полагалось. Барабанная дробь зазвучала еще тревожнее, а потом резко оборвалась.
– Именем закона и совести!
Звонкие голоса глашатаев полетели над площадью и растаяли в солнечном небе. Нессе почудилось, что ее сердце остановилось, – в окутавшей ее вязкой тишине она даже слов не разобрала. Глашатаи опустили свитки. Люди на площади замерли в тревожном ожидании, боясь хоть что-то упустить. Палач с достоинством поклонился на все четыре стороны и принял из руки помощника первый факел, от которого тянулась траурная лента дыма.
Несса зажмурилась.
И она не увидела, как император поднял руку, привлекая внимание. Тишина на площади стала гробовой – люди, кажется, перестали дышать.
– Друзья, послушайте, – сказал Шани.
Несса открыла глаза и посмотрела на него – бледное лицо не выражало никаких эмоций, будто кукловод сам превратился в марионетку.
– Заступник учил нас: поступайте с врагами так, как если бы Я сам  стоял перед вами на месте вашего недруга. Владыке земному должно не только карать, но и миловать, – он сделал паузу и, выждав несколько мгновений, продолжал: – Поэтому я решил заменить казнь приговоренных пожизненной ссылкой в северные земли с лишением всех прав гражданского состояния. Я скромный слуга нашего небесного Владыки и не имею права нарушить Его завет.
Некоторое время люди молчали, переваривая сказанное, а затем тишина взорвалась ликующими воплями и треском хлопушек – такой приговор понравился собравшимся гораздо больше. В небо полетели бело-голубые воздушные шарики, а Шани махнул собравшимся еще раз и повлек Нессу к ступеням. Обернувшись, она увидела, как палач с помощником отвязывают несостоявшихся жертв казни, затем Артуро подтолкнул ее в спину, и она послушно подалась за императором.
– Ты довольна? – спросил он по-русски.
Несса кивнула, чувствуя, как внутри распрямляется туго сжатая пружина, высвобождая слова и чувства. Но сказала она лишь одно слово:
– Спасибо.
– Из столицы их вышлют вечером, – продолжал Шани. Возле помоста охранцы взяли их в кольцо, и группа направилась ко дворцу. От радостных криков горожан закладывало уши – милостивый владыка нравился им еще больше грозного и карающего. – Ты сможешь с ним проститься. Конечно, на севере жизнь не сахар, но он будет жить. Это все, что я могу сделать для вас обоих.
Несса провела по щеке ладонью, смахивая слезы. Ей не верилось, что все это происходит на самом деле. Андрей будет жить, будет жить – стучало в висках; она шла и не чувствовала, что идет, не знала, жива она или уже нет. Если бы Артуро предусмотрительно не подхватил Нессу под локоть, то она бы наверняка свалилась на мостовую – ноги подкашивались.
– Прости меня, – прошептала Несса и не услышала своих слов. Добавила громче: – Прости.
Шани печально усмехнулся.
– Уже неважно, – откликнулся он. – Идем.

* * *

У главного редактора «Столичного вестника» всегда была репутация умного, расчетливого и прозорливого человека, который ничего не делает просто так. Поэтому никто не удивился тому, что на следующий день после смерти полковника Хурвина Эмма, придя на службу, обнаружила свои вещи собранными в коробку и выставленными к порогу, а себя – в статусе безработной. Оценив вежливый поклон с глубоким прогибом в сторону власти, коллеги не стали прощаться с Эммой, сделав вид, что ужасно заняты своими делами.
Эмма тоже не удивилась: чего-то в этом роде она и ожидала. Подхватив коробку со своими исписанными блокнотами, кружкой и словарем аальхарнского языка, она поправила траурный платок и ушла в новую жизнь. Впрочем, новая жизнь в ее случае – это была слишком громкая фраза. Больше всего Эмме хотелось сейчас пойти и броситься в реку с моста.
Она ведь не смогла даже похоронить отца по-человечески: полковника вынули из петли и закопали на поле самоубийц, никак не обозначив могилу. Эмма шла по проспекту, прижимая к себе коробку, и не видела, куда идет. Проще говоря, ей было все равно, как ни банально это звучало, но жизнь утратила смысл. По городу ходили слухи, что жены некоторых приговоренных к ссылке офицеров собираются разделить с мужьями тяготы жизни на диком севере и уже подали прошение на высочайшее имя: но Эмма была лишена даже этого. У нее ничего не осталось.
Поэтому, когда прямо перед ней резко остановился дорогой экипаж, а кучер громко и матерно высказался по поводу тех дур, которые прут под копыта лошадей, не глядя по сторонам, Эмма испытала чуть ли не облегчение, поняв, что ее несчастная жизнь может закончиться в любую минуту – и тогда она встретится с родителями и прекратит свои страдания. Дверца экипажа открылась, и пассажир спрыгнул на мостовую, видимо желая убедиться, что с прущей куда ни попадя дурой ничего не случилось.
– Эми, – утвердительно произнес он. – Эми Хурвин.
Эмма подняла голову и увидела перед собой Артуро. Тот пристально рассматривал ее, и Эмма готова была поклясться, что личник императора прикидывает, куда отвезти дочь государева преступника: в тюрьму или на дыбу. Однако Артуро обратился к ней спокойно и доброжелательно:
– Ты не ушиблась, Эми?
– Нет, – прошептала Эмма, опустив голову. – Благодарю вас, сударь, все в порядке.
– Не узнаешь, – так же утвердительно промолвил Артуро, Эмма решила притвориться, что так оно и есть. – Мы с тобой встречались на заседаниях Госсовета.
…Яблочный сок был густым, насыщенно золотым и очень сладким. Сами яблоки – крупные, желтые, с красными шрамами загара на боках лежали тут же, на столе.
Отпив сока, Эмма отставила бокал на салфетку и сказала:
– У вас красивый сад.
– Я им почти не занимаюсь, – сказал Артуро. – Его еще отец мой сажал.
Сад действительно был хорош. Стройные яблони склоняли усеянные плодами ветви к траве, солнечные брызги рассыпались по темной листве, и тени скользили от стволов к дорожкам, словно деревья протягивали руки. Эмма подумала о том, что, наверно, у нее осталась единственная радость – спокойно сидеть и пить сок. Если, конечно, это можно назвать радостью.
– Я читал твою последнюю статью в «Вестнике». Ты действительно думаешь, что в столице появился новый безумец?
Эмма пожала плечами. Пригубила сок.
– Я больше не работаю в газете. Пусть с этим теперь разбирается кто-то другой.
Артуро улыбнулся каким-то своим мыслям. Провел пальцем по бокалу, стирая золотистую каплю.
– Чем планируешь заниматься?
Служанка в накрахмаленном чепце, с перетянутой корсетом талией принесла завтрак: ноздреватые ломти свежего белого хлеба, банку, в которой сквозь слой джема просвечивали тонкие ломтики яблок, и целое блюдо мясной и сырной нарезки. За подол ее пышной юбки зацепился яблоневый лист. Эмме казалось, что она сходит с ума.
– Продам дом. Куплю маленькую квартиру в центре… – Голос Эммы дрогнул. Фантасмагория, в которой она куртуазно завтракала с мучителем ее отца, достигла своего пика: Эмма даже не сразу поняла, что плачет. – Пойду и кинусь в Шашунку, вам-то какое дело?
– Ты мне искренне симпатична, Эми, – спокойно признался Артуро и взял с блюда хлеб, но есть не стал – задумчиво скрошил кусок в траву. – Я планирую восстановить тебя на работе, – он усмехнулся и добавил: – Ну нравятся мне твои статьи. Просто нравятся.
Эмма провела по щеке тыльной стороной ладони. Ей следовало удивиться – да только сил не было.
– И что вы за это попросите?
Артуро улыбнулся и накрыл ладонью руку Эммы.
– А что мужчина может попросить у женщины?..
Вздрогнув от внезапного омерзения, Эмма попробовала освободить руку, но это оказалось безнадежной затеей. Проще было вырваться из медоедского капкана.
– Конечно, продолжения журналистского расследования, – довольно улыбнулся Артуро. – Что-то мне подсказывает, что если маниак еще на свободе, то ты сумеешь на него выйти.
Эмма закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Надо было успокоиться – дыхательной гимнастике ее научил хирург в госпитале: кому нужны ассистентки, которые падают в обморок при виде окровавленных тел? Артуро ласково погладил ее по запястью и убрал руку.
– Я ничего не знаю о маниаках, – призналась Эмма. – Я просто изложила информацию из охранных протоколов.
Артуро пожал плечами и принялся сооружать себе бутерброд.
– Я расскажу тебе одну очень интересную историю, – сказал он и придвинул к Эмме хлеб и варенье. – Ты ведь любишь истории?
Эмма кивнула. Она ведь была журналисткой – а страсть к хорошему рассказу и желание сделать репортаж всегда помогали ей выбраться из тех закоулков, куда загоняла жизнь.
– Лет двадцать назад, – начал Артуро, – когда я только пришел в инквизицию, ведомство возглавлял некто Крунч Вальчик. Ты вряд ли слышала о таком, он пробыл на своем посту около двух месяцев, не больше.
– Ни разу не слышала, – кивнула Эмма. – Я была уверена, что шефом всегда был государь.
– Почти всегда, – уточнил Артуро. – Так вот Вальчик. Меня было определили в его личные помощники, но я сказался больным и на несколько недель отошел от службы. Потому что он оказался самым настоящим маниаком, и мне просто стало страшно. Понимаешь, одно дело – пытать ведьм для того, чтобы получить показания. Я отлично умею проводить допрос третьей степени, но поверь, мне это нисколько не нравится. И совсем другое – пытать женщин только потому, что ты получаешь удовольствие от их страданий. Так вот Вальчику нравилось мучить ведьм. Он испытывал от этого наслаждение похлеще, чем от самых разнузданных плотских радостей.
Эмма поежилась, словно в жаркий летний день ворвался ледяной зимний ветер.
– Я много о нем думал, – продолжал Артуро, – и сейчас думаю, что таким образом он их наказывал – за то, что они были ведьмами. Видишь ли, задача инквизитора и тогда, и теперь – это проведение расследования и установление истины. А Вальчик не нуждался в истине. Он желал только мучений и боли. Как и наш убийца рыжих девушек, которому точно так же нравится пытать и наказывать.
– Он ведь уже в тюрьме, – сказала было Эмма, но Артуро только отмахнулся:
– Да брось ты. Наш умница Крич поступил в лучших традициях восточных коллег и выставил виноватым какого-то уголовника, мало ли в охранном отделении таких на примете? И пока тот закрыт за железной дверью, настоящий маниак прекрасно себя чувствует на свободе.
Эмма пожала плечами. Неприятное предчувствие словно всколыхнулось в душе и тотчас же отпрянуло.
– Подозреваю, что Крич даже не искал убийцу, – сказал Артуро. – Я тоже умею читать охранные документы, так вот расследование проводят совсем не так.
– Что же делать? – спросила Эмма.
– Не красить волосы, – ответил Артуро. – И готовиться к новым делам.

Глава 8
Белые острова

Идут на север,
Срока у всех огромные,
Кого ни спросишь,
У всех указ.
Взгляни, взгляни
В глаза мои суровые,
Взгляни, быть может,
В последний раз.
Сборник 
«Аальхарнский низовой фольклор»,  
арестантская песня 

В вагоне было душно, воняло дрянным табаком, потом и протухшей капустой. Заключенные валялись на грязных деревянных лежаках, вяло переругивались с охраной и играли в карты. Иногда возникала столь же вялая потасовка, которую лениво разгоняли охранцы, – если в первые дни они охотно пускали в ход дубинки, то за седмицу пути на север все устали и вымотались, так что затевать серьезную драку ни у кого не было ни сил, ни желания. Андрей лежал на верхней полке и смотрел в зарешеченное окно – за грязным стеклом тянулись бесконечные леса, и казалось, что дорога так и будет тянуться среди этих высоких сосен до конца света. Супесок, расположившийся напротив, курил вонючие самокрутки, периодически жаловался на боль в спине – на допросах ему, похоже, крепко досталось – и рассказывал об аальхарнском севере. В юности он прожил там несколько лет, и истории о крае бесчисленных озер с прозрачной студеной водой, непуганых медоедов и рыбе, что клюет чуть ли не на голый крючок, звучали очень романтично, однако Андрей сомневался, что все так и будет на самом деле. Когда-то он читал книги по истории нового времени и имел все основания полагать, что по прибытии их запрут в бараки и будут выгонять на работы – стройку какой-нибудь бесконечной дороги из ниоткуда в никуда. Романтика…
Если Андрей, размышляя о провалившемся заговоре и том, что ждет их впереди, едва не впадал в панику, то Супесок вообще не был склонен к напрасной рефлексии. Андрею казалось, что сейчас его товарищ словно отключил все чувства и желания, кроме самых основных – поесть, покурить, справить нужду и выспаться. Может быть, это было правильно: когда поезд с заключенными миновал Залесье и въехал в северные земли, Андрей совсем помрачнел, а Супесок сохранил бодрость духа.
– Не грустите, доктор, – сказал он, когда заключенных выгнали из вагонов и под захлебывающийся лай свирепых караульных псов пинками выстроили на перроне в какое-то подобие колонны. – Я думаю, мы еще вернемся.
За деревьями поднималось солнце, окрашивая кору сосен теплой золотистой охрой. Утро пахло хвоей и свежим дождем – после спертого воздуха арестантского вагона у Андрея закружилась голова, и он едва не упал. Супесок поддержал его под локоть, а сержант охранцев незамедлительно отоварил ударом приклада в плечо.
– Политические, молчать! – рявкнул он, хотя ни Супесок, ни Андрей не проронили ни слова. – Ну что, ублюдки, добро пожаловать на север! Это место ошибок не прощает, а рудники в особенности. Стране нужен металл, так что готовьтесь вкалывать и сдохнуть! Дальше пойдете пешком, и упаси вас Заступник сделать хоть шаг в сторону – мигом получите пулю в башку! Ясно?
– Ясно… – нестройно прогудели заключенные, и охранцы принялись орудовать дубинками, разделяя их на небольшие группы, чтоб удобнее было конвоировать. Впрочем, Андрея и Супеска сержант придержал:
– Политические, стоять. У вас другое направление.
Андрей вопросительно поднял бровь, а Супесок философски заметил, что дальше этих мест ссылать уже некуда.
– Поговори мне еще! – рявкнул сержант.
Серые колонны медленно стали стекать с перрона и уходить в лес по дороге, засыпанной рыжей хвоей, – там их ждали рудники и бараки. Когда перрон опустел и последний отряд заключенных скрылся за деревьями, сержант толкнул их в сторону низенькой деревянной постройки с одним окошком:
– Давайте двигайте на вокзал.
– Вокзал… – проворчал Супесок, шагая вслед за Андреем к кривой наспех сляпанной двери. – Больше на сортир похоже.
– Поговори мне! – прорычал сержант и ткнул его дубинкой в поясницу.
Супесок зашипел от боли и выматерился.
Против всех ожиданий, в домике оказалось довольно уютно. Деревянные лавки были накрыты домоткаными ковриками, на столе весело поблескивал круглым сытым пузом самовар, окошко украшала кружевная занавеска, пусть и немыслимой степени загрязнения, а на стенах висело расписание и маршруты поездов и портрет императора. Посмотрев на картину, Супесок презрительно сморщился и сплюнул.
За столом сидел сутулый человечек самой неприметной внешности. На скатерти перед ним лежала телеграмма.
– Спасибо за службу, сержант, – сказал он. Голос у человечка был мягкий и тихий. Сержант козырнул ему, на прощание окинул Андрея и Супеска таким взглядом, словно раздумывал, не стукнуть ли их дубинкой на добрую память, однако задерживаться не стал и покинул домик. Когда дверь за ним закрылась, человечек произнес:
– Садитесь, ссыльные.
Супесок выдал сакраментальное:
– Сесть мы уже успели.
– Тогда присаживайтесь, – невозмутимо ответил человечек и провел ладонями по телеграмме. – Чего вам столбами-то стоять?
Андрей и Супесок послушно опустились на лавку. Снаружи доносилось тяжелое лязганье металла по металлу и стук – вагоны готовили к возвращению назад.
– Итак, Парфен Супесок, – бывший глава охранного отделения утвердительно кивнул, – и доктор Андерс… Кстати, как ваша фамилия?
– Просто Андерс, – ответил Андрей, и человечек понимающе кивнул.
– Хорошо, просто Андерс. А меня зовут просто Виль. Я буду вашим куратором в этих замечательных местах, то есть моя задача – контролировать ваши действия и предотвращать возможность побега, если она возникнет. Связь с внешним миром вы тоже будет осуществлять через меня. Через четверть часа сюда прибудет почтовый экипаж, и мы поедем к месту вашего нового жительства – на Белые острова.
Супесок не удержал кривой ухмылки.
– Разве там живут? Это ж просто камни в море!
Виль ласково ему улыбнулся.
– Разумеется, живут, ссыльный Супесок. Там есть небольшой рыбацкий поселок, налажен промысел жемчуга. Вы, конечно, будете жить отдельно от остальных жителей, жизнь там довольно скучная, но это все-таки каторга, а не курорт. Благодарите его величество за доброту – ваши товарищи сейчас шахты осваивают. Или могилы.
Андрей подумал, что всю жизнь его куда-то ссылают – сперва на эту планету, где он провел десять лет в домике отшельника на болотах, теперь вот на острова. Край света. Край вселенной. Дальше ехать некуда. За окнами раздался свист, и Андрей услышал, как медленно тронулся поезд. Виль усмехнулся грустно и едва уловимо – просто дрогнули уголки губ.
– У вас есть какие-то вопросы ко мне?
Андрей пожал плечами. Чего спрашивать, когда и так все ясно? Супесок промолчал, с преувеличенным вниманием рассматривая собственные руки.
– Тогда берите мешки и идем, – Виль сложил телеграмму, спрятал ее в карман и поднялся. – Я слышу экипаж.
Для видавшей виды повозки, запряженной унылой костлявой лошаденкой, экипаж, пожалуй, было слишком громкое слово. Закинув тощий сидорок за спину, Андрей пошагал за Вилем, который нес в руке дорогой саквояж из тонкой светлой кожи. Возница курил такой крепкий табак, что даже Супесок чихнул и поморщился.
– Почта есть, господин Виль? – осведомился возница.
Виль кивнул и полез в повозку.
– Несколько писем, Петя. И газеты, как обычно.
– Газеты, – повторил возница так, словно речь шла о чем-то невероятно вкусном, и выкинул окурок в траву. – Ну что, едем?
Сперва дорога бежала через лес. Андрей сидел в углу, глядя сквозь прорехи в тканевых стенах, как остаются позади корабельные сосны. Изредка из-за деревьев с любопытством выглядывали изящные тонконогие олени – людей, как видно, они совершенно не боялись. Андрей вспомнил, как на Земле водил Нессу в зоопарк, и та, затаив дыхание, кормила с руки пушистую рыжехвостую белку. Тогда ему казалось, что все будет хорошо, и их жизнь наконец-то налаживается.
Несса… Андрей хотел верить в то, что она жива и здорова, – но что-то ему мешало. Наверно, воспоминание двадцатилетней давности о дочери на дыбе.
Андрей прикрыл глаза. Дорога убаюкивала – впервые за много дней он ощутил, насколько устал и вымотался. Делай что должен, ничего не бойся, и будь что будет, – а будет только бесконечная усталость, будто тело тебе уже не принадлежит. Повозку тряхнуло, и Андрей очнулся от полудремы. Лес остался позади – теперь они ехали по унылой каменистой равнине, покрытой колючими зарослями змееполоха, – наверно, только он один, неприхотливый и упрямый, мог прижиться в этом тоскливом месте. В воздухе пахло морем – свежий запах соли бодрил и радовал. Против воли Андрей почувствовал эмоциональный подъем.
Еще через четверть часа пути он услышал крики чаек и шум волн.

* * *

Вопреки ожиданиям Андрея, Белые острова оказались вовсе не глыбами голого камня, торчащими из воды, – Супесок все преувеличил. Это была цепь небольших, но обжитых островков; глядя на маленькие аккуратные домики с красными черепичными крышами, которые словно прижимались к складкам земли, Андрей подумал, что народ тут, должно быть, веселый, неунывающий и предприимчивый. У причалов стайками дремали разноцветные лодочки, а выставленные для просушки и починки сети трепетали на ветру с гордостью имперских штандартов.
Виль высадил Андрея и Супеска на самом крошечном островке. Здесь каторга, а не курорт – напомнил себе Андрей, поднимаясь по узенькой тропке следом за куратором. Вскоре показался и домик, в котором им предстояло жить, – невысокий, аккуратный, с такой же черепичной крышей, как и здания на соседних островах.
– Ну и ветра тут, наверное, – заметил Супесок, озираясь по сторонам.
Андрей готов был поклясться, что бывший глава охранного отделения уже прикидывает, как бы отсюда удрать, – его взгляд был живым, внимательным и хитрым, в нем не осталось ни следа дорожного отупения.
– Бывают и ветра, – кивнул Виль, отпирая дверь большим резным ключом. – Через месяц вообще начнется сезон дождей.
Супесок сощурился, что-то прикидывая.
– А сообщение с большой землей будет? – поинтересовался он, проходя в дом следом за Вилем. Тот только хмыкнул.
– Ну если кому-то захочется разбить голову о скалы в бурю…
В домике была всего одна комната – серая, угрюмая и почти пустая, если не считать пары лавок вдоль стены и крючьев для одежды и вещей. «Спать на полу, что ли?» – угрюмо подумал Андрей, но тут Виль прошел в центр комнаты и поднял за кольцо крышку от погреба.
– Прошу вас вниз, ссыльные, – сказал он. – Осторожно, лестница довольно крутая.
Как оказалось, местные дома состоят из двух этажей: один, верхний, служил чем-то вроде прихожей, на другом, подземном, располагались жилые комнаты – таким оригинальным образом местные защищались от постоянных ветров и дождей, что едва не смывали все живое с поверхности островов. С подземного этажа также был выход наружу, как правило к причалу. Опустив мешок на пол, Андрей подумал, что здесь действительно край света. Комнаты у них были самые непритязательные, из мебели только кровать да небрежно сколоченный табурет; впрочем, в доме имелась и небольшая библиотека, о которой Виль упомянул со сдержанной гордостью. Затем он удалился и вернулся уже с ворохом теплой одежды, плотные кожаные куртки оказались велики и Андрею, и Супеску, однако каторжники забрали их с благодарностью – если уже сейчас ветер пробирал до костей, то вряд ли осенью будет лучше, не говоря уж о зиме.
– А чьи это вещи? – поинтересовался Андрей, подворачивая длинные рукава широкого свитера из колючей шерсти.
– Заключенных, которые были здесь до вас, – невозмутимо ответил Виль.
– И где они теперь? – подал голос Супесок.
– Я застрелил их при попытке побега, – промолвил Виль с тем же спокойным выражением лица.
Андрея передернуло, а Супесок вздохнул:
– Тьфу ты… Змеедушец тебя побери! Ладно, не голым же тут по морозу бегать.
Вечером, после скудного ужина, Андрей отправился в библиотеку. Он не ожидал найти там ничего интересного, но, чтобы коротать бесконечное время, сошли бы и письма пророков – длинные и нудные трактаты самого нравоучительного содержания. В комнатке с книжными полками он обнаружил Виля: куратор сидел в кресле и с видимым удовольствием читал маленькую книжку в кожаном переплете.
– А, доктор Андерс! – улыбнулся он. – Добрый вечер. Решили почитать?
– Было бы неплохо, – ответил Андрей, проходя к полкам. В основном тут действительно была душеспасительная литература – ссыльным следовало не развлекаться, читая о борьбе рыцаря Амаратиса с драконами и колдунами, а раскаиваться в содеянных грехах. – Тут есть что-нибудь по медицине?
– Травник на третьей полке слева, – сказал Виль, – но вас он вряд ли заинтересует. Издание прошлого века.
Андрей аккуратно провел пальцем по корешку травника, но снимать его с полки не стал. Спиной и затылком он чувствовал пристальный взгляд – Виль рассматривал его с нескрываемым интересом.
– Никогда бы не подумал, что под моим надзором окажется тесть его величества, – произнес куратор.
Андрей взял растрепанный том «Сказаний о южных землях» и ответил с максимальным спокойствием:
– Ну в жизни бывает всякое, не правда ли? Под вашим надзором мог бы оказаться и сам император. И вообще кто угодно.
Виль рассмеялся – искренне и от души.
– Уверяю вас, его величество сюда бы не доехал. Случись что – не приведи Заступник, конечно, – его сразу же уничтожат. Так что вряд ли я буду иметь удовольствие беседовать с ним в этой библиотеке.
– Крамольные речи, – заметил Андрей.
Виль пожал плечами.
– Я такой же ссыльный, как и вы, доктор. И дальше ссылать меня уже некуда.
«Сказания о южных землях» вывалились из внезапно задрожавших пальцев Андрея и упали на дощатый пол, но доктор этого не заметил. Обернувшись, он смотрел на Виля с изумлением и ужасом.
Он вдруг понял, что с самого начала куратор говорил с ним по-английски. А теперь на ладони Виля лежали контактные линзы, скрывавшие сиреневый цвет глаз. Такой же, как и у Андрея.

* * *

В прежние времена Уильям Стивенсон стал бы международным авантюристом, разведчиком экстракласса или гениальным политиком, однако в земной Гармонии он подвизался на скромной должности книгохранителя в библиотеке Британского музея, в свободное от томов и каталогов время занимаясь нелегальной торговлей антиквариатом – конечно, не в промышленных масштабах и только для элиты Британской федеральной земли. По долгу службы ему приходилось немало путешествовать: Стивенсон побывал и на Алтае, и в мексиканских монастырях, и под ледяным арктическим панцирем в закрытых научных городах. Его преследовали адепты древнего культа в Тибете, в Нигерии он подцепил древний вирус оспы и едва не умер, на Аляске эскимосы угощали его тюленьим мясом, а из Австралии он вывез несколько золотых монет девятнадцатого века в идеальном состоянии, спрятав их в каблуках своих сапог. Одним словом, повидал он немало, сделал еще больше и, когда за ним пришли люди в скромных темно-серых костюмах, нимало не удивился. Приговор – «Ссылка за незаконный оборот предметов искусства и роскоши» – Стивенсон выслушал совершенно невозмутимо и, нимало не обинуясь, предложил за свою свободу судье, прокурору и адвокату нефритовые статуэтки Будды, украденные им в Пекине и стоившие в три раза дороже, чем его жизнь. Прокурор и адвокат согласились сразу же, а вот с судьей договориться не удалось, не переубедила его даже античная камея, которую Стивенсон предложил в придачу.
На Дее он освоился довольно быстро, вот только в Аальхарне, который в то время воевал с соседями, не было никаких перспектив для любимого дела, и превратности судьбы занесли Стивенсона на север, где он пристроился сперва к рыбакам и ловцам жемчуга, а затем стал куратором ссыльных. На Белые острова отправляли, как правило, аристократов и военных в высоком звании. Стивенсон, которого теперь все звали просто Биль, познакомился и со знаменитым бароном Содаком, провернувшим несколько крупных финансовых махинаций, и с генералом Шутигой, который провалил одно из важнейших наступлений аальхарнской армии, и даже с господином Бико, который скандально прославился тем, что ограбил столичную картинную галерею и выслал бесценные полотна за границу. Благородные господа, как правило, не задерживались здесь надолго – одной из обязанностей Виля было кормить их пищей с высоким содержанием эклента: этот легкий наркотик растительного происхождения при регулярном употреблении вызывал опухоль мозга. Несколько раз Виль выбирался в столицу, где бывал в храмах и видел новые фрески и иконы, изображавшие Второе пришествие Заступника. Благодаря профессиональной зрительной памяти, ему хватило одного взгляда на Андрея, чтобы понять, с кем он имеет дело.
– Зачем же вы вернулись на Дею, Андрей Петрович? – поинтересовался Виль, наливая Андрею отличной винной настойки на травах – на этот раз без малейшего следа эклента. – Признаюсь честно, имей я возможность отсюда сбежать – бежал бы, не оглядываясь. А вы вот вернулись…
– Просто жизнь на Земле утратила всякий смысл, Уильям, – сказал Андрей, вслушиваясь в потрескивание свечей и отдаленный шелест волн. За стеной ворочался Супесок, периодически всхрапывая и матерясь. – Мужа Нессы казнили, и мы вдвоем решили, что нам там делать больше нечего.
– Ну от себя-то не убежишь, – философски заметил Виль, подливая в свой бокал. – Не обессудьте, Андрей Петрович, но я обязан перлюстрировать вашу переписку с дочерью.
Андрей понимающе кивнул. Ничего другого он не ожидал.
– Кстати, – продолжал Виль, – а как вы сюда добрались?
– На корабле, – ответил Андрей, – а с него уже открыли Туннель. Корабль сейчас в автоматическом режиме на орбите.
Глаза Виля подернуло мечтательной дымкой. Он сладко улыбнулся, напоминая кота, наевшегося сметаны, и осведомился:
– А ключ запуска Туннеля у вас?
Андрей отрицательно качнул головой:
– У Нессы. Теперь, скорее всего, – у его величества.
Виль поморщился, впрочем, если отсутствие ключа его и расстроило, то ненадолго. Андрей подумал, что вокруг него все постоянно строят какие-то планы. Супесок, к примеру, планирует сбежать с островов. Виль размышляет, как бы наложить лапу на корабль. И только он один сидит сиднем и не собирается ничего предпринимать.
– Андрей Петрович, – начал Виль. – А что, если мы с вами попробуем договориться?

* * *

Сидеть на камне, греясь на солнышке, любоваться морем и бездельничать – в общем-то, неплохое занятие. Андрей и Супесок сидели на крупных, прогретых солнцем валунах уже третий день подряд, и это стало им постепенно надоедать. Утром Виль отправился сперва на станцию, а потом в Кабуны, ближайший городок, получить почту и пополнить кое-какие припасы, поэтому заключенные пребывали в одиночестве, проводя время на свежем воздухе.
– Ничего себе корма у дамы, – заметил Супесок, сворачивая очередную самокрутку и кивая в сторону соседнего островка, – там, стоя на скользких камнях, полоскала белье светлокосая молодая женщина действительно весьма выдающихся форм. Услышав слова Супеска, она выпрямилась и погрозила ему кулаком. Супесок послал ей воздушный поцелуй и основательно затянулся самокруткой.
– Сидите уже, изверги! – крикнула она. – Вот вернется господин Виль, все ему расскажу!
– Ну ты уж и покажи тогда! – рассмеялся Супесок, в две затяжки уничтожил самокрутку и швырнул окурок в воду.
– Тьфу на вас! Охальники! – Женщина подняла таз с бельем, подхватила свободной рукой клетчатую пышную юбку и пошла по тропинке. Супесок проводил ее долгим задумчивым взглядом и произнес совершенно неожиданно:
– А ведь нас с вами эклентом травят, доктор.
Андрей кивнул. Тонкий, едва заметный привкус наркотика он ощутил сегодня в каше и почти ничего не съел. В краюхе хлеба, по счастью, не было никаких примесей, но она ничуть не утолила его голод.
– То-то вы не ели ничего, – Супесок прищурился и некоторое время рассматривал развешенную для сушки рыбу – длинные серебристые ряды рыбных тушек невольно заставляли желудок голодно бурчать. – Я думаю, бежать отсюда надо.
Андрей поднял с земли камушек, взвесил на ладони и бросил в воду.
– Как? И куда? – спросил он.
– Вот вы как считаете, сколько времени мы продержимся на этой еде, пока не начнутся необратимые изменения?
– Не больше трех недель, – прикинув, ответил Андрей, – и то если будем есть мало.
– Хреново, – проронил Супесок. – Нам бы продержаться до начала дождей. И рвануть отсюда в самую первую ночь. Транспортной связи с внешним миром у них не будет, а с телеграфом я бы поработал – ничего бы никому не сообщили. А мы тем временем убрались бы подальше. Не очень-то мне хочется тут овощем умирать.
– Сейчас бы рыбы… – вздохнул Андрей, глядя в сторону соседнего острова. – Знаете, Виль сделал мне предложение, от которого невозможно отказаться.
И он рассказал товарищу о своей беседе с Вилем, разумеется не отягощая его информацией о Туннелях и кораблях на орбите. Все получалось просто: Несса передаст куратору ряд важных документов по внутренней политике Аальхарна, за это Виль инсценирует смерть своих подопечных, чтобы Супесок и Андрей смогли тайком покинуть гостеприимные Белые острова. Супесок внимательно выслушал рассказ и расхохотался в голос:
– Доктор, ну какой же вы наивный! Во-первых, какие именно документы? Если это какие-то данные, например по химическому составу горючего огня, то вашу дочь обвинят в шпионаже – и я не думаю, что государь встанет на ее защиту. Во-вторых, после мятежа, вы уж простите, она под замком сидит, и хорошо если просто под замком. А в-третьих… Если уж вы с ним и пришли к какому-то соглашению, то зачем он кормит нас эклентом? Ну и хитрая же сволочь этот Виль! Хочет и на елку влезть, и задницу не ободрать, н-да…
Андрей хотел было ответить, но в это время на берегу соседнего острова показался заросший бородой мужик в рыбацкой куртке. Со стороны он напоминал лохматое животное, которое для забавы нарядили в человеческую одежду.
– Эй, вы! – крикнул он. – Это вы, что ли, государевы преступники?
– Ну мы, – Супесок решил взять инициативу в свои руки. – А тебе чего?
Бородатый посмотрел сперва на Супеска, затем на Андрея и вдруг снял шапку и поклонился в ноги.

* * *

– Друзья, за свободу!
Разнокалиберные кружки с крепкой брагой взметнулись над широким деревянным столом, заставленным простой, но обильной снедью. Андрей пригубил браги и поморщился – терпкая до горечи, она ухнула вниз и обожгла желудок. Поежившись, Андрей потянулся к внушительному куску рыбы, заботливо подложенному в его тарелку хозяйкой дома.
Как оказалось, на Белых островах жили в большинстве своем беженцы из столицы и центральной части страны, покинувшие свои дома почти сразу после прихода императора Торна к власти. Государя тут откровенно не любили, не считали нужным эту нелюбовь скрывать, и когда выяснилось, за что, собственно, сослали Андрея и Супеска, то Шерко, ингвасил, то бишь мастер жемчужного промысла, приказал устроить пир в честь дорогих гостей. Андрей смутился – из-за того, что на него смотрели как на национального героя, ему было весьма не по себе, зато Супесок освоился моментально и после первого тоста за свободу Родины от диктатора уже рассказывал в красках и лицах о том, как замышлялось восстание, какие чудеса героизма проявили патриоты и чем все закончилось. В доме ингвасила собрался почти весь поселок, исключая, разумеется, тех, кто был на промысле, и люди слушали бывшего главу охранного отделения с раскрытыми ртами. Андрей подумал, что так будет лучше, и теперь отдавал должное отлично приготовленной рыбе и смотрел по сторонам, разглядывая соседей.
Ингвасил, разумеется, был самой колоритной фигурой. Здоровенного роста, сутулый, огненно-рыжий и лохматый, с ярко-голубыми глазами, он напоминал сказочного тролля, и Андрей очень удивился, узнав, что много лет назад этот аристократ был знаменитым столичным финансистом. Откупиться от национализации он не успел, а служить узурпатору не пожелал и отправился в добровольное изгнание на север. Теперь это был знаток жемчужного промысла, уважаемый господин, который, благодаря старым связям и знанию трех языков, сумел наладить контакты чуть ли не со всеми странами ойкумены, и теперь розовые и голубые жемчужины с Белых островов украшали короны государей и ожерелья знатных дам от Амье до Полуденных островов.
Остальные островитяне были тоже по-своему интересны. Светлокосая женщина, фигуру которой Супесок так высоко оценил днем, оказалась в прошлом танцовщицей государева балета, которую превратности судьбы заставили забыть о танцах, – теперь она занималась сортировкой жемчуга, делая это с тем же изяществом, с которым выходила на сцену. Бывший мастер-златокузнец Ольт теперь починял сети, вздыхая о своей потерянной мастерской, а дородная дама, что сейчас разносила хлеб на деревянном блюде и шпыняла детишек, которые возились под столом и то и дело норовили стащить кусок рыбы, до сих пор сохранила идеальную осанку аристократки.
Но наиболее любопытным персонажем был, конечно, Дорох. Профессиональный революционер, он начинал свой путь еще при прежнем государе Луше – с тюрьмы особого режима для малолетних, и прошел пытки инквизиции, ссылки, Нервенскую каторгу, с которой почти никто не возвращался. Он прославился тем, что организовал самый первый теракт против нового императора – подорвал карету Торна напротив здания Центрального столичного банка, был пойман, изуродован на дыбе и спасся только благодаря тому, что в столицу вошли амьенские войска. Теперь же, занимаясь штопкой порванных сетей, он вздыхал, вспоминая бурную молодость, и именно ему первому из местных жителей пришла в голову мысль об организации побега.
– А что, господин Андерс, – начал он, когда кульминация праздника миновала, и народ начал расходиться компаниями для более приватных разговоров, – не думаешь ли ты о том, что местный климат вреден?
– На юге, разумеется, он получше, – уклончиво ответил Андрей.
Дорох подлил ему еще браги и промолвил:
– На юге-то всяко лучше. Уж не рвануть ли вам, доктор, на юга с товарищем?
Андрей подумал, что этот человек с изувеченными пальцами и острым взглядом из-под косматых темных бровей вполне может оказаться провокатором, но решил, что даже если это и так, то дальше их ссылать в самом деле некуда, и ответил:
– Ну улететь на крыльях мы не можем, а плавать я не умею.
– Шутить изволите, доктор, – Дорох блаженно прищурился и вынул из кармана меховой жилетки небольшую деревянную трубку. – На крыльях не сможем, чай, мы тут не духи небесные, а вот вплавь… В рыбацком поселке лодку найти не проблема.
– Не проблема, – согласился Андрей. – А зачем ты мне это предлагаешь?
Дорох усмехнулся и некоторое время пристально всматривался в лицо Андрея, словно сличал внешность доктора со словесным портретом в охранной ориентировке, а потом полез за шиворот и извлек складень на засаленном шнурке. Протянув образок Андрею, он сказал: – А ты посмотри.
Приняв складень, Андрей раскрыл его и увидел икону. Лик на ней был потерт и исцарапан, однако Андрей узнал себя. Узнал – и опустил руки, скользкий шнурок протек между пальцами, и складень завис в нескольких сантиметрах от пола. Не отводя пронизывающего взгляда от Андрея, Дорох протянул руку и взял складень.
– Чудотворный, – пояснил он. – Я с ним в Нервене обретался, а Нервен такое место, откуда живыми не возвращаются. А я вернулся. И батогами меня били, и собаками травили, и в медоежью шкуру зашивали да к охотникам выпускали. Всякое было. А я вернулся. И как тебя увидел, так сразу признал.
Андрей смущенно опустил голову. Привыкай, ожил внутренний голос, ты тут уже двадцать лет как бог.
– И как мне тебя было не признать? – продолжал Дорох. – Я тебе в земляной яме молился, на кольях стоя, и ты меня вытащил. Из Нервена бежал с товарищами, все остались болото гатить – а я спасся. Ты, Добрый Лекарник, не раз мне помогал, теперь и я тебе помогу.
– Я устал, – признался Андрей, – и не хочу больше никуда бегать.
– Если устал, то лучше отдыхать в других местах, – резонно заметил Дорох и не сдержал радостной улыбки во весь рот.
Андрею стало грустно – может быть, потому, что он был простым человеком, далеко не самым отважным и праведным, и решения его были небезукоризненны, и дела не всегда отличались правильностью. Такое вот алогичное божество – наверняка очень подходящее для ссыльных и каторжников.
– Лодку я вам найду, – продолжал Дорох. – Завтра мне на большую землю ехать, так что заеду-ка я как бы невзначай на один лесной хуторок, Совиный угол называется. Там мой старый товарищ живет, он вас на первое время укроет. А дальше, как говорится, весь мир ваш.
– Спасибо тебе, Дорох, – искренне поблагодарил Андрей, чувствуя себя все больше и больше не в своей тарелке. Такая преданность и готовность помочь со стороны совершенно незнакомого человека заставляла его еще раз ощутить собственную слабость и несоответствие той великой роли, которую ему снова навязывали.
– Это я тебя благодарить должен, – серьезно произнес Дорох. – Если б не ты, давно бы мне сгинуть без покаяния.
Супесок, который четверть часа назад расположился среди девушек и дам, развлекая их последними столичными сплетнями, теперь оставил общество прелестных рыбачек и присоединился к Андрею и Дороху.
– Ну что, господа, – сказал он. – Бежим?

* * *

Неласковое северное лето подходило к концу. Небо становилось выше и обретало резкую насыщенную синеву, северный ветер усиливался, и косяки рыбы уходили прочь от Белых островов. Воздух пронизывали нервные крики чаек – птенцы становились на крыло. За это время Андрей не получил от Нессы ни строчки, и если раньше идея побега ему не нравилась, то теперь он окончательно укрепился в мысли о том, что нужно покинуть Белые острова как можно скорее.
Жива ли она вообще? На вопросы о письмах Виль только руками разводил – никакой почты на имя доктора Андерса не приходило, перлюстрировать ему было нечего. В газетах, привозимых с большой земли, Андрей не находил никаких зацепок. У страха глаза велики – иногда ему начинало казаться, что Несса умерла, и, когда однажды северный ветер усилился и горизонт потемнел, некрасиво пузырясь идущим грозовым фронтом, Андрей едва удержал радостный возглас.
Рыбаки торопливо убирали сети и загоняли лодки под навесы в искусственные бухты. Хлопали, закрываясь, ставни домов – рыбацкий поселок, казалось, съеживался в предчувствии бури. Ветер усиливался; стоя возле дома, Андрей думал о том, что у них может ничего не выйти, и лодку, которую уже приготовил Дорох, разобьет о прибрежные скалы, – что ж, вполне логичный конец для ссыльного врача и незадачливого божества.
Со стороны дома ингвасила, где находился также телеграф, донесся матерный рев – затем из дверей показался и сам ингвасил, громко и яростно вопрошавший о том, какой недоделанный мерзавец совал свои кривые руки в телеграф и вывел его из строя. Андрей вздрогнул – игра началась.
Когда Андрей и Супесок спустились на подземный этаж своего домишки, дождь шел уже сплошной стеной – они хорошо слышали его тихий унылый шорох. Дорох рассказывал, что первые два дня в сезон дождей – это еще цветочки, ягодки пойдут потом, когда тугие струи воды станут хлестать по островам, разрушая причалы, а большая земля вообще скроется из виду.
– Но к этому времени мы уже будем на воле, – добавлял он, радостно улыбаясь. – Пусть себе хлещет.
Виль решил, что можно расслабиться – в такую погоду он не ожидал никаких неожиданностей, – и с самого утра выкушал со знакомыми рыбаками несколько добрых бутылей браги. Поломка телеграфа должна была его насторожить и натолкнуть на нужные выводы, но к тому времени он был уже крепко пьян – собутыльники принесли его в дом, осторожно спустили по лестнице в нижний этаж и уложили на кровать, заботливо укрыв лоскутным одеялом. Супесок на всякий случай еще и запер снаружи дверь его комнаты. На вполне резонное замечание Андрея о том, что куратор умрет с голоду, если будет сидеть под замком до окончания сезона дождей, Супесок ответил:
– У него там все продумано до мелочей, доктор. Есть еще один выход, только там замок очень мудреный, так что по пьяному делу не открыть. А с другой стороны… ну помрет так помрет. Не нравится он мне.
Ожидание возле двери, ведущей на причал, показалось Андрею вечностью. Наконец снаружи послышался условный стук, а затем дверь открылась, и Андрей увидел долгожданного Дороха в мокром рыбацком плаще.
– Карета подана, господа! – широко улыбнулся он и хитро подмигнул Андрею.
Снаружи бушевала стихия, и сперва Андрей не понял, где в этом мраке земля, а где небо. Все смешалось, верх перепутался с низом, в лицо яростно хлестало ледяной соленой водой, и он в ужасе подумал, что до другого берега им не добраться. Потом тьму располосовало многорукой молнией, и Андрей увидел причал и крошечную лодку, в которой уже устраивался Супесок.
– Идемте, доктор! – проорал Дорох, пытаясь перекричать бушующее море и схватив Андрея за рукав. – Скорее!
Потом лодка долго металась на волнах, следуя совершенно невообразимым курсом, молнии вспыхивали одна за одной, и гром слился в непрекращающийся грохот сотен орудий на поле битвы, а Андрей вцепился судорожно сведенными пальцами в единственную крепкую вещь в этом мятежном мире – доску, на которой он сидел, и молился всем богам и вслух, и про себя, упрашивая бушующие силы утихомириться и не губить их. Где-то далеко была Несса, Нессе нужна была помощь, и он не имел права утонуть возле безвестных северных берегов – это было бы настоящим предательством, и даже больше и хуже чем предательством.
Он не сразу понял, что лодка достигла берега, – Дорох снова потянул Андрея за руку, и тот, сделав шаг наугад, по колено плюхнулся в воду.
– Ничего! – услышал Андрей крик Супеска. – Приплыли!
Берег размыло – прежде твердая почва стремительно превращалась в вязкое глинистое болото. Андрей послушно шагал за Дорохом, увязая в грязи, дождь лил все сильнее, и кругом была только вода, словно история закончилась, и мир обратился вспять, к темной бездне вод в самом начале творения.
Под ногами наконец появилась относительно твердая земля, и Андрей увидел впереди огни. Это оказались фонари, которые держали в руках два бородача совершенно необычной для этих мест восточной наружности. Андрей услышал конское всхрапывание и перезвон упряжи – неподалеку стояла повозка, запряженная крепкими приземистыми лошадками. Дорох издал радостный возглас и принялся обнимать бородачей.
– Ну, здорово, браты! Заждались, поди?
– Заждались, – ответил один из бородачей. – Все живы?
– Живы, – сказал Дорох. – Лодке конец, разумеется, ну да мне на ней не возвращаться.
Забравшись в повозку и устроившись на жесткой лавке, Андрей только теперь понял, насколько устал.
Супесок моментально уснул, Дорох посмотрел на Андрея и сказал:
– Вы бы тоже прикорнули, доктор. Тут долго ехать.
Андрей послушно закрыл глаза, но заснуть так и не сумел. Если тело взывало об отдыхе, то разум никак не мог успокоиться и провалиться в сон, и этот диссонанс терзал и мучил Андрея. Превратившись из ссыльного в свободного человека, он вспоминал заново все, что оставил в столице, и воспоминания, нахлынув тяжелой волной, не принесли ему ничего, кроме страха, опустошенности и одиночества.
Лишь бы только с Нессой все было в порядке, молил Андрей, вслушиваясь в плеск колес по лужам и негромкой разговор бородачей с Дорохом о добыче жемчуга. Лишь бы только с ней ничего не случилось – а там мы плюнем на все и отправимся на Землю или в любое другое место. Куда бы вы ни отправились, от себя вы не убежите – не замедлил встрять внутренний голос с интонациями Виля, однако Андрей к этому времени уже начал забываться тревожным сном, и, по счастью, ему ничего не снилось.
Хутор, в который их привезли, оказался двумя аккуратными домиками среди леса. Выбравшись из повозки и следуя за фонарями бородачей, Андрей подумал, что это место крепко смахивает на перевалочный пункт контрабандистов – хотя откуда бы в этих местах взяться контрабанде… В одном из домиков горел свет, когда вся компания вошла внутрь, их приветствовали радостными возгласами, и Андрей первым делом почувствовал сытный запах мясной каши, а затем, смахнув с лица дождевые капли и всмотревшись, увидел, что обстановка в доме самая простая и незатейливая, а за небольшим столом сидят двое: один был точной копией бородачей с фонарями, такой же нестриженый и широкоскулый, а второй оказался самым настоящим сулифатским эфенди – смуглым, темноглазым, с тонким горбатым носом и аккуратной бородкой. Всмотревшись в эфенди, Андрей подумал, что где-то его уже встречал, и тут Супесок учудил.
– Спаси Заступник! – заорал он, судорожно обводя лицо кругом. – Мертвяк!
– Да какой мертвяк, где? – спросил Дорох, за которого поспешил спрятаться Супесок, – уже из-за плеча бывшего революционера тот делал в сторону эфенди жесты, отпугивающие нечистого.
– Кембери! Сгинь! Сгинь, погань!
Действительно это был Вивид Кембери – теперь Андрей узнал его, хотя внешность господина посла порядком изменилась с момента их последней встречи.
– Сгинь! Провались! Спаси Заступник нас грешных…
– Чего это сгинь? – хмуро осведомился Кембери. – Я не за тем сюда целую седмицу тащился… Добрый вечер, доктор Андерс. Как добрались?
– Неплохо, спасибо, – ответил Андрей, пожимая протянутую ему руку. – А вы сильно изменились, милорд.
– Еще бы! – воскликнул Супесок. – Он же от контузии скончался после взрыва. Я сам твое тело видел, погань! Ты зеленел уже! Сгинь!
Кембери улыбнулся с облегчением.
– А, так вот вы о чем! Успокойтесь и не переживайте. Меня укололи фумтом и похоронили заживо, спасибо его величеству. Но, – тут он чуть ли не дословно повторил древний земной афоризм, – слухи о моей гибели оказались сильно преувеличены.
Супесок, готовый в любой момент отпрыгнуть и убежать неведомо куда, осторожно приблизился к Кембери и потрогал его за руку. Как видно, рука оказалась самой обычной, человеческой, – бывший глава охранного отделения моментально обрел утраченное присутствие духа, сел за стол и произнес:
– Что ж, тогда приношу свои извинения, милорд. Согласитесь, нечасто видишь своими глазами восставшего из мертвых.
– Ничего страшного, – улыбнулся Кембери, и по его знаку Дорох сел за стол, а один из бородачей принес стопку глиняных плошек и пузатый чугунок с мясной кашей. Сам же Кембери тем временем полез за пазуху и извлек тщательно запечатанный толстый конверт.
– Доктор Андерс, а это вам.
Вскрывая плотную бежевую бумагу конверта, Андрей заметил, что у него от волнения трясутся пальцы. Внутри лежали документы – новенькие удостоверения личности на имя Андерса Клу и Парфена Тарха и еще какие-то бумаги – насколько понял Андрей, документы на дом в Загорье и банковские книжки. Последним он вынул тонкий белый лист, исписанный торопливыми строчками на русском, и от волнения едва не выронил его.
– Ее величество шлет вам поклон, – значительно произнес Кембери.
Дорох поставил перед ним миску каши, но тот не удостоил ее вниманием.
– Она жива, – глухо промолвил Андрей. Письмо дрожало в его руке, и строчки расплывались и дробились. «Отец! – прочел он. – Я верю, что это письмо тебя найдет…»
Андрей опустил руку с дрожащим листом и некоторое время пытался унять неистово стучащее сердце.
«Мне очень тяжело без тебя. Я всегда теряла близких и теперь нахожу утешение лишь в одной мысли – что ты жив и здоров, и у тебя все хорошо. Если ты читаешь мое письмо, то это значит, что ты наконец свободен, и лорд Кембери нашел тебя. Прошу: уезжай в Загорье и оставайся там. Только так я смогу быть уверена, что твоя жизнь в безопасности. Документы и деньги в конверте, для господина Супеска тоже, если он с тобой. Поверь, все будет хорошо, и я сделаю все возможное и невозможное, чтобы мы встретились как можно скорее.
Надеюсь, до скорого свидания.
С любовью, Несса».
Прочитав письмо дважды, Андрей аккуратно сложил его и опустил в конверт к прочим бумагам. Супесок смотрел на него с сочувственным пониманием. За столом воцарилась тишина – даже стук ложек стих. Андрей закрыл конверт, разгладил смятый в спешке клапан и повернулся к Кембери:
– Итак, господин посол, что нам делать дальше?
Спустя день в вагон поезда Северные земли – Заюжье вошли два немолодых джентльмена купеческой наружности, багажа у них почти не было. Проводник проштамповал кусачками их билеты, проверил паспорта на имена Тарха и Клу и сообщил, что на нужную им станцию Загорье-1 поезд прибудет через четыре дня. Купцы согласно кивнули, от вина, равно как и от травяных сборов, отказались, и, пожелав им счастливого пути, проводник забыл о них.

* * *

В прежние времена Авруту Хонка наверняка бы отправили на костер за ересь.
Блистательно пройдя обучение в столичном лекарском корпусе, он совершенно неожиданно начал утверждать, что случаи одержимости, неоднократно описанные в литературе, не являются происками слуг Змеедушца, и припадочных следует вести не в инквизиционные пыточные, а в лекарские корпуса. Если есть болезни тела, то почему не может быть болезней души? Научное сообщество мигом исключило Авруту из своих рядов, и молодой врач закончил бы свои дни на дыбе, если бы не личное вмешательство государя: император Торн признал, что в идеях Авруты есть определенный смысл, дал ему кафедру в академиуме и велел продолжать исследования. К концу войны Аврута уже добился положительных результатов в лечении одержимости при помощи магнетизма, и теперь его кафедра душелечения считалась одной из самых перспективных в стране. Узнав, что Эмма пришла по поручению личника государя, Аврута тотчас же отложил все свои дела и заверил, что госпожа Хурвин может полностью им располагать.
Мрачный кабинет профессора навевал на Эмму нешуточную тоску. Высокие стеллажи с книгами, стол, захламленный бумагами, человеческий череп на подставке, исписанный непонятными каракулями, – все это напоминало страшную сказку. Впрочем, со дня смерти отца Эмма словно не покидала театр ужасов: работа, порученная ей Артуро, казалась всего лишь отсрочкой приговора к безумию. Выслушав ее вопросы о маниаках, профессор добродушно усмехнулся:
– Мы пока находимся в самом начале большого пути, моя госпожа. Человеческий мозг загадывает нам невероятные загадки, которые вряд ли будут решены при моей жизни. И не при вашей. Впрочем, – он поправил окуляры на носу, став похожим на старую мудрую птицу Роох, – ваш пример не совсем корректен. Вальчик действовал сугубо в рамках инквизиционного протокола и просто очень хорошо выполнял свою работу.
Эмма поежилась.
– А двенадцатилетнюю девочку он раскроил распялкой тоже в рамках протокола?
Профессор грустно усмехнулся.
– Можете мне поверить, дорогая Эмма, что да. Времена сейчас намного мягче.
Эмма поджала губы. Покойный полковник Хурвин и ссыльные заговорщики могли бы опровергнуть эту сентенцию профессора.
– Но маниаки…
– Да, маниаки существуют, – кивнул Аврута. – Если уж говорить об убийце рыжих дев, то его поведение можно объяснить по-разному. Это и страсть, доходящая до крайности, и физическая болезнь, возможно опухоль мозга. Как жаль, что меня не пускают к нему в тюрьму! Ведь изучение его мозга могло бы совершить подлинный прорыв в науке!
– Он на свободе, – проронила Эмма. – Милорд Привец в этом уверен.
Аврута вскинулся так решительно, словно готов был сию секунду мчаться на поимку безумца. Глаза за стеклами окуляров энергично заблестели.
– Обещайте мне, что я поговорю с ним первым, – попросил он: так ребенок мог бы просить сладостей к празднику. – До приезда охранного отделения.
Эмма улыбнулась и дала это обещание. В кабинет вошла худенькая девушка в белом халате и внесла поднос с кевеей и печеньем: во время вынужденной паузы профессор и Эмма обсуждали погоду – следуя традиции, принятой в высшем аальхарнском обществе. Когда за девушкой закрылась дверь, Аврута произнес:
– Моя бывшая пациентка. Удивительный в своем роде случай, множественные припадки и никакого медикаментозного лечения. Священник в их деревне лечил ее Благодатным каноном… – Он было задумался, а потом вернулся к теме беседы: – Знаете, я много размышлял – и размышляю – о нашем с вами безумце. Нет сомнений, что это человек обеспеченный и одинокий.
– Прислуги нет либо она приходящая, – вставила Эмма. – Ему не нужны посторонние.
Аврута кивнул.
– У него свой дом, наверняка с садом и неподалеку от причала Лудильщиков. Не станет же он таскать тела через весь город, тем более что ночной транспорт проверяется. Хотя… – Профессор сделал паузу, задумчиво постукивая себя указательным пальцем по подбородку: – Его карету могут и не проверять.
Эмма ахнула: проверке не подлежали только кареты членов Госсовета.
– Вы полагаете, что это может быть кто-то из министров?
Профессор улыбнулся.
– Наши министры – люди в возрасте. А убийца рыжих дев – человек молодой и сильный. Максимум лет сорока. Кстати, у одного из моих академитов есть интересная теория о том, что наше поведение обусловлено насилием, которое мы пережили в детстве. Хотите его послушать?
Академит Авруты Клим явно не просиживал штаны на кафедре, а трудился в поте лица на ниве лекарского дела. Они нашли его в лаборатории, где он увлеченно смешивал какие-то дурно пахнущие зелья. Умалишенные, которые, судя по всему, выступали в роли подопытных, занимались своими делами – в основном тем, что кидали вишневые косточки в портрет государя на стене и пускали слюни. Эмма всмотрелась в Клима: маленький, рыжий и лохматый, он выглядел каким-то растрепанным и буйным, словно воробушек, готовый в любую минуту кинуться в драку за свои убеждения. Видимо, общение со скорбными разумом наложило на него свой отпечаток.
– Клим! – окликнул Аврута. – Клим, отвлекись! К тебе госпожа Хурвин от его величества.
Эмма даже не успела удивиться такому повышению собственного статуса, как Клим выскочил из-за стойки с препаратами и коротко, по-военному тряхнул головой, приветствуя гостью.
– Добрый день, моя госпожа, – сказал он. – Клим Тучка, младший ассистент, к вашим услугам.
– Здравствуйте, – Эмма обворожительно улыбнулась. – Я к вам по поводу вашей любопытной теории.
– А какой именно? – Младший ассистент Тучка покраснел от удовольствия. – Я, видите ли, работаю в нескольких направлениях.
Аврута с неудовольствием крякнул и произнес:
– По поводу твоих завиральных идей о детских травмах. Отведи госпожу Хурвин в библиотеку, не с больными же ей сидеть.
Кто-то из умалишенных вздохнул и звучно испортил воздух. Клим подхватил Эмму под локоть и повел к дверям.

Глава 9
Мертвые говорят

Шани пришел в Белые покои после обеда; Мари, которая теперь всегда трапезничала с Нессой, как раз нарезала тонкими ломтиками восточную халву. Несса, уже успевшая привыкнуть к тому, что государь не проявляет никакого интереса к ней, почувствовала, как краснеют щеки – словно ее застали на месте преступления. Повинуясь быстрому взгляду Шани, Мари отложила десертный нож и покинула комнату. Когда за ней закрылась дверь, Шани сел за стол и несколько томительно долгих мгновений всматривался в Нессу, а потом сунул руку во внутренний карман сюртука и вынул распечатанное письмо.
– Что это? – испуганно спросила Несса.
– А ты почитай.
Это были новости с севера. Куратор заключенных Виль с прискорбием извещал владыку о том, что во время бури государевы преступники Парфен Супесок и Андерс погибли, не успев оказаться в укрытии. Несса ахнула и выронила листок и конверт, успев подумать о том, не переигрывает ли. Впрочем, умение владеть лицом никогда не значилось среди ее талантов, Шани поднял письмо и положил на стол.
– Ну, дорогая? Где они?
Несса слышала, как пульсирует кровь в висках, и чувствовала, как ее подавляет чужая властная воля.
– На дне морском, скорее всего, – проронила она с максимальной горечью. Надо было заплакать – как-никак, она узнала о смерти отца, но Несса не могла выдавить ни слезинки. Шани удовлетворенно кивнул.
– Вместе с ними пропал местный уголовник и лодка. Служба безопасности при тамошних рудниках прошерстила окрестности и нашла очень интересные вещи. Тебе как больше нравится, дорогая? Слушать или рассказывать?
Несса молчала.
– Есть там неподалеку такое местечко, Совиный угол. Хуторок на три души. Прости за каламбур, но душу из них вытрясли, и они показали, что в самом начале сезона дождей сюда прибыл некий эфенди из сулифатов, богатый тип. Ну сама подумай, откуда там взяться сулифатскому принцу? Неужели ты не могла выбрать кого-то менее приметного, чем Кембери?
Сердце Нессы стучало так, что казалось, его удары слышны по всему дворцу. Слезы бессилия набухли в уголках глаз и медленно заструились по щекам. Шани достал из кармана кружевной платок и с неожиданной заботой протянул Нессе:
– Не плачь, не надо. Мне продолжать?
Несса всхлипнула.
– Что ты хочешь от меня услышать? – процедила она.
– Я хочу, чтобы ты понимала ситуацию, – совершенно спокойно произнес Шани. – И знала, что стоит на карте как для тебя, так и для всех остальных, – он отпил вина и продолжал: – На допросе свидетели показали, что беглецы получили изрядные суммы денег и документы на дом. Надо думать, что все это им передала ты, но откуда у тебя эти средства? У меня есть лишь один вариант: Кембери, пытаясь оправдаться перед своими хозяевами за провальную работу в Аальхарне, завербовал тебя. За человека твоего уровня владыка Хилери будет платить щедро, – Шани сладко прищурился, словно кот при виде свежей рыбины. – А ты, как достойная дочь, потратила все деньги, чтобы помочь отцу. Я прав?
Скрывать что-то дальше уже не имело смысла. Несса провела платком по глазам и коротко ответила:
– Да. Ты прав.
– Ну вот и умница, – ласково произнес Шани. – Что конкретно от тебя требуется? Способствовать принятию проамьенских законов? Поставлять сведения о внутренней и внешней политике?
– Да, – выдохнула Несса.
Шани опустил руку ей на плечо – вроде бы легко и небрежно, но, в случае надобности, нажатие на одну из болевых точек привело бы к временному параличу руки.
– Ну я не настолько глуп, чтобы посвящать женщину в такие вопросы. Даже тебя, дорогая. Даже тебя… – Он вздохнул и спросил: – И как этот хитрец вернулся с того света?
Несса вспомнила рассказ Кембери о том, как он пришел в себя в гробу, как выбирался из могилы и как сидел на кладбище самоубийц, не в силах сделать и шагу после пережитого ужаса. Волна дрожи пробежала по спине, словно это ее похоронили заживо.
– Доза фумта оказалась недостаточной, и он быстро пришел в себя, – прошептала Несса, стараясь взять себя в руки. Император понимающе кивнул.
– Так я и думал. Ладно, что теперь метаться… Что ж, государыня моя, делай дальше вид, словно этого разговора не было. Сотрудничай с Кембери. Бери у него деньги, чем больше, тем лучше. Все, о чем вы будете говорить, немедленно сообщай мне. Обещай, что все мы будем Хилери в задницу целовать и на руках носить. Что же касается Андрея, то пусть он сидит там, где поселился. А в письме передай от меня привет и добавь, что если он сделает хоть шаг в сторону столицы, то я убью тебя.
Он произнес это с такой простотой и легкостью, словно речь шла о заваривании чая. Впервые Нессе стало по-настоящему жутко – настолько, что в глазах потемнело, а внутри словно зазвенели туго натянутые струны. Она поймала себя на мысли, что никогда прежде не испытывала такого страха за свою жизнь – даже стоя на костре и готовясь сгореть заживо.
Казалось, сама Смерть ради шутки надела белый сюртук императора и небрежно присела рядом с ней.
– Я сегодня была у лейб-лекарника, – сказала Несса и почти не расслышала своих слов. – Знаешь… – Она сделала было испуганную паузу и выпалила: – У меня будет ребенок.
Шани даже в лице не изменился. Несса ожидала чего угодно – радости, брани, даже заушений, только не этого непробиваемого спокойствия.
– Что ж, дети – цветы жизни, – произнес он в конце концов довольно скучным тоном. – А ты не сиди. Сходи вот его отца обрадуй.
В ту же секунду он получил пощечину: Несса и сама изумилась тому, что ее рука отреагировала совершенно самостоятельно и еще до того, как разум смог бы вмешаться. Шани потер щеку, и в его глазах наконец-то появилось что-то живое – старое и горькое чувство, которое он сам от себя скрывал.
– Заслуженно, – сказал он и добавил: – Прости.
Тем же вечером вышли экстренные выпуски аальхарнских газет с известием о том, что в Аальхарне появится-таки законный престолонаследник.

* * *

Шани любил принимать особых гостей в Янтарном зале. Все убранство здесь действительно было сделано из разноцветного янтаря, им были облицованы стены и потолок, и в таинственном мерцании свечей огромный зал казался волшебным гротом, пещерой с сокровищами. Как правило, гости с раскрытым ртом замирали на пороге, не в силах оторвать глаз от этого великолепия, – так маленький Саша Торнвальд однажды застыл в Янтарной комнате Екатерининского дворца, кажется даже позабыв дышать, но в сравнении с его нынешним залом она показалась бы маленьким закутком, кладовкой.
Уильям Стивенсон знал толк в искусстве и предметах роскоши. Когда за ним закрылись двери, он некоторое время озирался по сторонам и восторженно ахал, бросая взгляд то на колонны, сделанные в виде тропических деревьев, что взметали рыже-золотые метелки листвы под самый потолок, то на изысканное обрамление бесчисленных зеркал, что, отражаясь одно в другом, увеличивали зал до невероятных размеров, то на картины, созданные, опять же, из янтаря. Потолок украшало огромное батальное полотно – богиня Победы, окруженная небесными духами, сбрасывала в грозовую бездну знамена побежденной амьенской армии. Шани терпеливо ждал, когда Виль налюбуется; наконец, тот опустил голову и восторженно выдохнул:
– It’s amazing, Your Majesty.
– Я практически забыл английский, – произнес Шани. – Так что предлагаю перейти на аальхарнский.
Виль почтительно ему поклонился, прекрасно понимая, какую дистанцию следует держать со своим земляком, если он хочет чего-то добиться от этой аудиенции, устроить которую было очень нелегко. Кто он такой, в конце концов? Низший чиновничий чин на северных рудниках. Пришлось изрядно опустошить кубышку и дать на лапу кому надо, чтобы хотя бы подойти к порогу дворца, – а лап было ой как много.
– Разумеется, сир, – произнес куратор ссыльных. – Как вам будет угодно.
– Тогда, как говорят у вас на севере, не будем тянуть рыбу за нос, – улыбнувшись, произнес Шани. – Что привело вас ко мне?
Виль склонил голову и медоточиво произнес:
– Желание отправиться домой, ваше величество. На Землю.
Шани хмыкнул.
– Друг мой, что вам там делать? Бегать от властей? Пробегаете недолго, уверяю вас. А если вам все-таки угодно бегать, то эту забаву я вам устрою хоть сейчас.
Виль помолчал, а затем промолвил:
– Ваше величество, вам знакомо такое слово – Джоконда?
– Разумеется. Великое полотно Леонардо и прочая, и прочая. Насколько помню, Французский халифат ее совершенно бездарно потерял.
Виль кивнул.
– Совершенно верно, сир. Халифат потерял. А я нашел. И сейчас эта картина стоит столько же, сколько вся Южная федеральная земля.
Шани прикинул по памяти размеры Южной федеральной земли и даже присвистнул. Сумма получалась в самом деле колоссальная.
– Хорошо, – кивнул он. – Каков мой интерес в этом деле?
– Вы отдаете мне ключ от корабля, сир, а я сообщаю вам, где находится тайник «Айванта».
Тут Шани задумался уже серьезно. Секретное подразделение амьенской армии «Айвант» в свое время вывезло из столицы практически всю сокровищницу аальхарнских государей. Были там и произведения искусства, и слитки, и дорогие украшения – да чего там только не было! После войны малая часть награбленного вернулась-таки на родину, а все остальное руководитель «Айванта» милорд Файринт надежно спрятал и не выдал местонахождение клада даже под пытками. Шеф-мастер инквизиции Коваш работал с ним неделю, но так ничего и не выведал, и Файринт умер, не открыв, где спрятал похищенное.
– Как же вы обнаружили этот тайник? – глухо промолвил Шани.
Виль снова ему поклонился.
– Сир, ну я же как-никак профессионал своего дела. Впрочем, шифровка Файринта попала ко мне случайно, не скрою, но всем остальным я обязан своему опыту дешифровальщика и поисковика. Когда наша армия подступала к столице и разгром Амье был уже неотвратим, Файринт решил припрятать большую часть сокровищ уже не для владыки Хилери, а для собственных нужд. Поэтому часть обоза осталась в столице, ее мы и вернули, а другая, с ним во главе, совершенно секретно двинулась в Заюжье. Когда клад был спрятан, Файринт перерезал товарищей и вернулся в столицу, где сразу попал в руки инквизиции.
Некоторое время Шани молчал, а затем рассмеялся от души и хлопнул Виля по плечу.
– Знаете, друг мой, однажды в кабаке мне алкаш предлагал карту пиратского клада за бутылку. Потом за стакан. Потом за полстакана. Ситуация похожа, не правда ли?
Виль даже обиделся – причем обиделся всерьез.
– Я не алкаш, ваше величество, – он полез за пазуху, извлек тщательно запечатанный пакет и протянул Шани: – Вот, возьмите. Если клад в самом деле там – а я готов поставить голову против дырявого медяка, что он там, – забирайте его. Если вы будете достаточно честны, чтобы потом отдать мне ключ, то я отправлюсь домой. Если нет – что ж, дело ваше.
Шани думал еще несколько минут, а затем протянул руку и взял у Виля пакет. Тот отдал его с легкостью.
– Что ж, дорогой сэр, – сказал Шани. – Это в самом деле трудное решение. Но если вы готовы отправиться в путешествие, то пойдемте.
– Джоконда этого стоит, – совершенно серьезно сказал Виль и подался за Шани к выходу.
Шани не был уверен, что у него получится активировать ключ и открыть Туннель из дворца на корабль Андрея, который дрейфовал на орбите. По большому счету, маленькая пластиковая капля нисколько не напоминала ключ – ее нужно было положить на ладонь, кончиком пальца нажать на острый край и ждать. Механизм был настолько простой, что, когда сиреневый луч с гулом и грохотом вобрал в себя императора и земного авантюриста, Шани даже не успел удивиться.
В маленькой камере перехода пахло озоном. С тихим шелестом раздвинулись полупрозрачные двери, и Шани вышел в коридор. Ошарашенный Виль потянулся за ним: он явно не ожидал когда-либо вновь увидеть космический корабль, услышать тонкое дыхание приборов и вдохнуть свежий кондиционированный воздух. Коридор вел в рубку, шагая по теплому, чуть пружинистому полу, Шани тоже был ошеломлен и думал, что ему это снится. Всего этого просто не могло быть.
В конце концов, я слишком давно расстался с миром высоких технологий, чтобы воспринимать его как-то по-другому, подумал Шани и вошел в рубку. На огромном экране, занимавшем почти всю стену, неспешно проплывала сине-зеленая Дея, похожая на Землю, какой ее помнил Шани, и в то же время совсем другая – зрелище было настолько завораживающим, что Шани и Виль на несколько минут замерли перед пультом управления, погрузившись в благоговейное созерцание.
Шани опомнился первым:
– Что ж, это рубка, а вот пульт управления. Каюту для себя выберете сами. В любом случае, вы разбираетесь в этом гораздо лучше меня. Надеюсь, что клад находится именно в том месте, которое вы указали в бумагах.
– Разумеется, сир, – кивнул Виль и вдруг содрогнулся всем телом от удара. Опустив глаза, он увидел рукоять широкого амьенского кинжала, вонзившегося в его правый бок. Шани ласково улыбнулся и дернул кинжал влево и вверх.
– Счастливого пути, мой друг, – сказал император и оттолкнул Виля назад.
Тот рухнул на пол и застыл. Шани постоял над ним несколько минут, а потом отступил и почти рухнул в кресло пилота – ноги не держали.
Несколько мгновений он был в странном полубессознательном состоянии: он все видел, слышал и понимал, но не мог пошевелиться. Корабль был для него чужим – не проявляя прямой агрессии, он словно выталкивал незваного гостя прочь, в открытый космос. Шани вырвался из оцепенения только тогда, когда мелодичный голос над ухом пропел на чистом русском языке:
– Здравствуйте, господин Торнвальд. Добро пожаловать на борт.
– Откуда вы знаете?.. – спросил Шани и осекся. – А, понял… База данных министерства юстиции?
– Совершенно верно. Ваши отпечатки пальцев и сетчатка были отсканированы сорок лет назад при первом открытии Туннеля. Вы готовы задать координаты конечной точки?
– Нет, – прошептал Шани. – На борту есть оружие?
– Есть. Переносной МПи-218а, ручной ТТ-17 и два Алфа-Си5551.
Вместо Деи на экране появилось изображение оружейного запаса корабля. Разглядывая продукцию Тульского оружейного, которая вращалась прямо перед ним в натуральную величину – казалось, стоит протянуть руку и можно потрогать, – Шани думал о том, что Андрей отправился на Дею с голыми руками. Нет, от этих машинок толку не будет – с такими еще дедушка Торнвальд на охоту ходил.
– Ладно, оставьте их здесь. Есть что-нибудь из медицинского?
– Оборудование? Препараты? – бодро предложил голос. На экране появился белый планшет размером с полмизинца с красным крестом на верхней панели. – Портативный сканер всех систем организма, выявляет заболевания и оказывает медицинскую помощь на любом этапе заболевания.
– Пробитую сонную артерию залечит? – осведомился Шани.
– Разумеется, господин Торнвальд, – сканер исчез с экрана и с легким треском упал на колени императора. Шани провел по нему мизинцем и подумал, насколько странно и нелепо они сейчас выглядят: человек в камзоле и со шпагой и этот миниатюрный образец новейших технологий. Эх, эту бы козявочку да на высоты Гвельда, где кругом была смерть и ничего, кроме смерти.
– А от отравлений помогает?
– Да, господин Торнвальд. Также в него встроена программа для синтеза всех типов отравляющих веществ.
– Я забираю все лекарства, – сказал Шани, убирая сканер в потайной карман камзола и протягивая ладонь в пустоту. На ней тотчас же возник полупрозрачный планшет – устаревшая версия такого прибора сейчас лежала в ящике стола во дворце. – А читалки есть?
– Читалки? – Голос сделал паузу. – Вы имеете в виду е-книги?
– Ну да.
Копия медицинского планшета повисла в воздухе. Вместо красного креста ее украшал бело-золотой славянский «Аз».
– Спасибо, – сказал Шани и поднялся. – Что ж, всего доброго. Как мне вернуться в то же место, откуда я сюда попал?
– Просто пройдите в камеру перехода. Когда закроются двери, Туннель будет активирован по месту последнего запуска. Всего доброго, господин Торнвальд.
Разложив планшеты по карманам, Шани побрел в коридор. Покидая рубку, он оглянулся – на экране снова плыла Дея, а труп Виля уже начали оплетать сети уборщиков: тело куратора заключенных было для них простым мусором, и серые нити, выраставшие из пола, готовились растворить его.
– Всего доброго, – повторил Шани и направился к камере перехода.

* * *

Бабье лето в Загорье – изумительная пора. Оторвавшись от газет и переведя взгляд на окно библиотеки, Супесок долго еще не мог вернуться к своим занятиям, засмотревшись на полупрозрачное золото тонких белоствольных берез, напитанное солнечным светом, листву, трепетавшую в насыщенной синеве неба, и длинные нити птичьих стай, что тянулись к югу. Природа жила своей жизнью, в чистоте и правильности которой не было места ни смерти, ни боли – был лишь круговорот живого в живом и вечное возвращение, к коему человек добавил все свои мерзости.
С сожалением отведя взгляд от окна, Супесок неторопливо прочитал последнюю страницу «Вестника» и, свернув газету, положил ее на стол. Женщина за стойкой библиотекаря рассматривала его с нескрываемым интересом.
– Может быть, что-то еще, мой господин? – сладко пропела она и повела плечами, ненавязчиво демонстрируя достоинства своей ладной фигурки. В былые дни Супесок не отказал бы себе в удовольствии познакомиться с этой кокетливой дамой поближе, но сейчас ему меньше всего хотелось с кем-то общаться. Он отрицательно помотал головой и покинул библиотеку.
Андерс сидел на скамье возле дома, и его остекленевшие глаза смотрели сквозь Супеска, словно доктора хватил удар. Распечатанное письмо в его руках трепетало на ветру, словно становилось на крыло, стремясь улететь отсюда.
– Что с вами, доктор? – Супесок присел рядом с Андерсом на корточки, вспоминая давние курсы первой помощи на тот случай, если это действительно удар.
– Нас нашли, – едва слышно промолвил Андерс и протянул Супеску письмо.
Тот всмотрелся и от удивления едва не шлепнулся на землю – он узнал почерк императора. Эти аккуратные, почти каллиграфические буквы с резким подчеркиванием гласных Супесок не перепутал бы ни с какими другими.
«Дорогой мой тесть, уважаемый господин Супесок, здравствуйте!
Я искренне рад приветствовать вас в Загорье и смею надеяться, что целебный климат этого места выгонит прочь все ваши неблагонадежные измышления. Предлагаю вам там и оставаться. Я рассчитываю, что природа Загорья настолько вас очарует, что вы не пожелаете покидать эти благословенные края. Впрочем, если обаяния натуры окажется недостаточно, то на месте вас – в особенности Доброго Лекарника  – удержит судьба ее величества, которая непременно расстанется с жизнью в тот же миг, как только вы покинете Загорье. Дорогой доктор Андерс, я клянусь вам, что Инна будет жива и здорова – разумеется, пока вы останетесь там, где находитесь сейчас. Она захотела, чтобы ваше изгнание было максимально комфортным, а я слишком люблю свою супругу, чтобы отказать ей в подобной мелочи.
Искренне надеюсь, что у вас все благополучно. Если возникнут те или иные вопросы или надобность в чем-то, то вы всегда можете обращаться ко мне напрямую. Остаюсь вашим искренним и преданным другом, Ш. Т.».
– Да провались ты в Гремучую Бездну! – выругался Супесок и швырнул листок на землю, в пыль. – Трижды и три раза провались! Друзей таких пусть свиньи за овином дерут!
Провал всей их авантюры и веселый цинизм императора ввели его в невероятный гнев. Больше всего Супеску сейчас хотелось выломать из забора доску потолще и всю ее обломать – неважно, о землю ли, о скамейку или о голову его величества. Андерс осторожно потянул его за руку, и Супесок вдруг заметил, насколько несчастным и постаревшим выглядит доктор.
– Как вы думаете, Парфен, – спросил он с невероятной надеждой, – она еще жива?
– Да конечно жива, доктор, ну что вы! – Сев на скамью, Супесок ободряюще сжал руку Андерса – словно ладонь ребенка, который боится темноты. – Все газеты только о ней и говорят. И красавица, какой свет не видывал, и умница, и родословная у нее от языческих государей идет. Он мерзавец, конечно, отъявленный, но клятвопреступником не был никогда. Не бойтесь.
– Хорошо, – кивнул Андерс, проводя ладонями по щекам.
«Да он же плачет!» – с удивлением и сочувствием подумал Супесок, и в груди у него что-то сжалось.
– Знаете, Парфен, я и шагу отсюда не сделаю. И вас… прошу. Ради нее.
– Конечно, доктор, – искренне произнес Супесок. – Конечно.
Все равно идти им было некуда.
Некоторое время они сидели молча. По улице неспешно прошла молодуха с коромыслом, важно поклонилась сидящим. Андерс и Супесок пользовались в поселке репутацией солидных господ, а анонимность придавала им романтически-загадочный ореол. Потом Супесок поднял с земли письмо императора и спросил:
– Послушайте, доктор, а зачем, интересно, он особо подчеркнул Доброго Лекарника ? Так ведь Заступника называют. Может, тут есть какой-то намек?
Андерс печально усмехнулся и несколько минут молчал, словно размышлял о чем-то или решался на какой-то поступок. Затем он спросил:
– А вы не испугаетесь?
– Послушайте, друг мой, – моментально вспыхнул Супесок. – Такие намеки вообще-то оскорбительны. Я мужчина, в конце концов, и…
– Ну ладно, – Андерс пожал плечами и поднял руки к лицу. А потом он протянул Супеску открытые ладони, и тот с трудом удержал вскрик: на ладонях лежали глаза доктора.
Впрочем, это было всего лишь первое впечатление – всмотревшись, Супесок понял, что это не глаза, а искусно созданные цветные подобия глаз. Глаза же самого доктора оказались ярко-сиреневыми – и тогда Супесок понял, кого ему всегда напоминал Андерс. Понял – и упал на колени.

* * *

За окнами моросил дождь. Спустившийся на поселок легкой серебристой завесой, он разрастался и креп: становилось ясно, что лето завершилось окончательно, осень вступает в свои права и тепла уже не будет. Супесок поворошил кочергой в камине и подбросил в огонь пару ароматных поленцев.
Фальшивые глаза доктора Андерса лежали на каминной полке, и Супесок чувствовал их взгляд.
– Не верится, – пробормотал он. – Просто не верится.
– Правильно, – откликнулся доктор. Он сидел чуть поодаль, возле окна, и слушал, как стучат по подоконнику капли. – Вспомните Писание. «Придет множество под именем Заступника, но все они будут хищные звери в шкурах агнцев, и все слова их суть ложь и отрава».
– Я вспомнил вас, доктор, – сказал Супесок и выпрямился. От резкого движения в колене что-то хрупнуло. – Мне было четырнадцать, сопляк совсем. Но я помню, как вас судили, хотя на процесс и не попал. И на площади казни не был, хотя зарево тогда по всему городу полыхало. Знаете, это странно, что вас никто не узнал теперь.
Андрей пожал плечами.
– Все-таки двадцать лет прошло, Парфен. Много всего случилось.
– Я так понимаю, что ее величество – это святая мученица Несса?
Андерс кивнул, и Супесок ухмыльнулся.
– Хитрый ублюдок неплохо устроился, – тут он осекся и поинтересовался: – Доктор, а он-то сам, простите, не небесного ли рода? Глаза-то, считай, как ваши…
– Нет, – ответил Андерс. – Он такой же, как вы все.
Супесок покачал головой: подобное сравнение ему явно не понравилось. Дождь усиливался, и соседнего дома уже не было видно за струями воды, шумно срывавшимися с крыши. Некоторое время Супесок смотрел в окно, вспоминая про три вещи для бесконечного созерцания: воду, огонь и звездное небо, – а затем его словно кто-то толкнул в спину, и он произнес:
– Знаете, доктор, я теперь понял, почему он нас сослал. Зачем ему повторение судьбы прежнего государя на глазах у всех? Гораздо проще вас фумтом тайком отравить. Или здесь объявится кто-нибудь вроде ежегодного сборщика налогов с неуставной пистолью. И он выходит молодец, и вас нет на свете…
Скорбное лицо Андерса в полумраке наступившего вечера и отблесках пламени в камине казалось застывшей маской. Супесок подумал, что у его друга настолько тяжело на душе, что каждый шаг дается ему с болью – но он все-таки идет дальше. Непривычная жалость кольнула Супеска – и она же заставила его подняться и сделать то, что он сделал. Супесок сгреб с каминной полки фальшивые глаза доктора и швырнул их в огонь.
– Что вы делаете? – вскочил Андерс. Глаза растаяли в пламени, и в комнате резко запахло чем-то медицинским. – Парфен, Змеедушец вас побери, ну зачем?
– Затем, – Супесок опустился на колени, как рыцарь, присягающий на верность суверену, и взял доктора за руки, – что мы отправляемся в путь, мой господин.

* * *

Казалось, что она просто спит. Устала от дневных трудов и забот и прилегла отдохнуть, а то, что она лежит в хрустальном гробу, выглядит простым женским капризом. На щеках играл румянец, а губы улыбались – и не было той обычной бледности и заостренности черт, которая отличает мертвецов от живых людей. Андрей шагнул вперед и увидел тонкую алую полосу с едва различимыми поперечными стежками на шее Нессы – отрубленную голову аальхарнской государыни аккуратно пришили к телу, и это было единственное, что убеждало в ее смерти.
– Дочка… – промолвил Андрей и подошел к гробу вплотную. В пышном платье, расшитом самоцветами и жемчугом, с тонкой короной в волосах и маленьким скипетром в правой руке, она выглядела искусно сделанной куклой. У Андрея словно опора выскользнула из-под ног, и невероятное одиночество накрыло его тяжелой волной, сбило и повлекло на дно. Мертвая дочь в наряде государыни всеаальхарнской лежала перед ним; Андрей с ужасом подумал, что ей, должно быть, очень неудобно лежать в этом хрустальном ящике, а в склепе холодно, – и тогда он закричал от невыносимой раздирающей боли и упал на колени рядом с гробом, готовый отдать всего себя до последней клетки – лишь бы Несса сейчас была жива.
Но она не просыпалась. Бледное лицо и маленькие руки оставались неподвижными.
Андрей открыл глаза и некоторое время смотрел в темноту комнаты, с облегчением понимая, что это был всего лишь страшный сон, и в то же время всей душой предчувствуя великую беду. Императору наверняка уже успели донести о возвращении Заступника, и что тогда защитит Нессу?
Чем он, черт побери, думал, когда согласился на эту авантюру Супеска? Тот-то, понятное дело, хочет вернуться домой в чести и славе, и терять ему нечего, а он, Андрей, на что надеется? На доброту государя? Ну-ну.
Вчера его пришли слушать жители трех окрестных поселков – женщины в праздничных платьях с нарядными детьми на руках, мужчины в традиционных загорянских сюртуках с золотым шитьем на груди, даже старики. Один из них, настолько дряхлый, что видел, наверно, войны и радости родины, взял Андрея за руку и опустился на колени.
– Ты, господин над господами, единый милостивый владыка души моей и жизни, – прошамкал он. – Я и не чаял уже тебя дождаться…
Андрей вкратце рассказал им о себе и о своем возвращении, а затем спросил, кому и какая помощь нужна. Было двое хворых, помочь которым не составило особенного труда; остальные, как тот старик, пришли просто посмотреть на живого Заступника и попросить о прощении грехов. Андрей слушал рассказы об их радостях и невзгодах и обещал, что все наладится, а он готов помочь всем и каждому. Ни о ссылке, ни об императоре у Андрея не спрашивали – и правда, кому бы тут знать об этом? – однако Супесок позднее рассказал, как один из паломников отделился на своем кауром коне от односельчан и двинул в сторону столицы. Понятное дело, что он туда еще не добрался – однако наверняка отправил телеграмму по нужному адресу с ближайшего почтового пункта.
Андрей выбрался из-под одеяла и засветил лампу на столе. На улице снова моросил дождь, до утра было еще далеко. Приютивший их с Супеском дом тихо спал, и Андрею чудилось, что он слышит, как его товарищ похрапывает за стенкой.
План Супеска был прост и конкретен – двигаться в столицу, вербуя по пути сторонников из влиятельных людей и очаровывая селюков, которые, несмотря на всю политику просвещения, только и ждут, чтобы бухнуться в ноги вернувшемуся божеству. В столице же программа их действий, по версии Супеска, заканчивалась элементарно: «За задницу и к ответу!» И пусть только попробует не ответить Заступнику!
Но будет ли все это иметь значение, если Несса к тому моменту упокоится в склепе аальхарнских государей?
Скрипнула дверь, и в комнату заглянул сонный Супесок.
– Не спится, доктор? – поинтересовался он. – Шел мимо, смотрю, у вас свет горит.
– Тревожусь за дочь, – сказал Андрей. – Думаю, не отказаться ли нам от нашего плана.
Супесок прикрыл за собой дверь, тихо прошел через комнату и сел на кровать рядом с Андреем.
– Я понимаю, – сказал он. – Но все же знаете… я думаю, именно сейчас он ничего и не сделает. Убьет ее величество – и этим окончательно развяжет вам руки. Вам уже нечего будет терять, а у него финал тогда один. Костер под аплодисменты благодарного народа, которого спасли от тирана. Заступника в ссылку отправить и святую загубить – это вам не шутки.
– Какие уж тут шутки, – вздохнул Андрей. – Парфен, вы в это в самом деле верите или просто успокаиваете меня?
– Я не просто верю, я знаю, что так оно и есть, – серьезно сказал Супесок и вдруг вскинул руку в тревожном жесте.
Андрей проследил за направлением его взгляда и посмотрел в окно – никого. Тихая дождливая ночь, свет уличного фонаря разбрызгивает золото по лужам. Однако Супесок выглядел весьма встревоженным.
– Шарится там кто-то под окном, – пояснил он. – Пойду-ка я гляну, что к чему.
– Нет, – прошептал Андрей. – Нет, Парфен, не ходите туда.
Дурное предчувствие смерти обволакивало его, словно болотная жижа: живой и здоровый Супесок, мерещилось, смотрел на Андрея мертвыми белыми глазами вываренной старой рыбины. Видимо, Супесок тоже почувствовал что-то нехорошее, потому что задумчиво провел ладонью по затылку и спросил:
– А что же нам делать? Сидеть тут до утра? Чшшшш! Слышите?
За окном и впрямь послышались осторожные тихие шаги, и чьи-то быстрые пальцы прикоснулись к оконному стеклу и отпрянули. Супесок отошел в сторону и вытащил из-за пояса маленькую шестизарядную пистоль. До поры до времени ее прикрывала рубаха, и Андрей даже не догадывался, что там есть оружие.
– Что бы ни случилось, доктор, – промолвил Супесок, – не двигайтесь. Если это та, о ком я думаю, то нам, скорее всего, конец.
И он абсолютно бесшумно отступил к двери и вышел в коридор.
Некоторое время ничего не происходило. На улице все так же моросил дождь, и было очень тихо, так что Андрей в конце концов решил, что им все померещилось. Мало ли, пьяница возвращался из кабака и перепутал дома… И именно в тот момент, когда Андрей сумел себя окончательно убедить, что им ничего не угрожает, с улицы донесся негромкий хлопок – пистоль Супеска выстрелила.
Андрей вскочил и бросился к двери. Далеко идти не пришлось – в коридоре он увидел живого и здорового Супеска, который легко нес кого-то, перекинув через плечо.
– Наша взяла, доктор, – радостно сообщил он, оттесняя Андрея обратно в комнату. – Идемте, идемте, только тише. А то вся деревня сюда сбежится.
Пленницей Супеска оказалась девушка в запыленном мужском костюме. Бывший глава охранного отделения небрежно сбросил ее на пол, и та застонала от боли. Заметив тонкую дорожку капель крови, что тянулась по полу, Андрей склонился над девушкой и изумленно воскликнул:
– Мари? Это вы?
– Доктор… – прошептала дзёндари императора. – Здравствуйте.
Пуля из пистоли Супеска попала ей чуть ниже ключицы – с такими ранениями выживают, конечно, только медлить не стоит. Вдобавок Супесок успел полоснуть ее и по животу, причем, похоже, собственным клинком дзёндари, и еще повезло, что рана там неглубокая. Андрей принялся стягивать с девушки жилет и рубашку – следовало осмотреть раны и готовиться к операции. Черт побери, все приходится делать практически голыми руками! Но Супесок подхватил его под локоть и оттащил в сторону.
– Подождите, мой господин. Что, Мари, теряем квалификацию? – обратился он к дзёндари. – В былые времена ты меня с такими царапинками давно бы завалила, правда?
– Парфен, ее нужно срочно оперировать, – произнес Андрей. – Иначе она умрет.
– Невелика беда, доктор, – сказал Супесок холодно, и в его голосе мелькнуло нечто, напомнившее Андрею Шани. – Мы сейчас поговорим с ней по душам, а там уж как получится. Ответит быстро и правдиво – будет жить. А если нет – ну на нет и суда нет.
– Да как вы можете! – воскликнул Андрей, пытаясь оттолкнуть Супеска и подойти к девушке, но безрезультатно: с тем же успехом можно было пытаться столкнуть паровоз с рельсов. – Парфен, она же умирает!
– Ничего страшного, – прошептала Мари. – Доктор… Скажите мне… Вы правда – Царь Небесный, или все это выдумки?
Андрей хотел было ответить, но Супесок перебил его:
– Тут я вопросы задаю. Что тебе приказал хозяин? Прирезать нас, как свиней?
– Нет, – Мари прижала руки к животу и закашлялась: по ее посеревшему лицу скатывались крупные капли пота. – Нет, он просил передать…
– Что? – Супесок отошел от Андрея и пнул девушку в бок. – Что, падаль?
– Что если доктор Андерс – Заступник Истинный… – вымолвила Мари, – то Аальхарн ждет его, чтобы воздать честь и славу. А если самозванец… то еще есть время прекратить этот фарс… Потому что иначе…
Она умолкла и закрыла глаза. Супесок пнул ее еще раз, но никакой реакции не последовало. Тогда бывший глава охранного отделения отступил в сторону и произнес:
– Что ж, доктор. Она ваша.

* * *

– Он привез ее из Амье после войны. Тогда она была замухрышка неумытая, шаг в сторону сделать боялась и по-нашему ни бельмеса не понимала. Глянуть не на что, уж на что он там позарился, не знаю. Но слухи об этой девке ходили те еще. Говорили, будто однажды она в одиночку перерезала два отборных отряда из тридцати человек, которых отправили специально для ее поимки. Причем жестоко перерезала. Напоказ, чтоб наука была. Не лезьте, дескать, не по вашим зубам я орешек. Крови на ней… уйма.
Супесок и Андрей сидели в саду в маленькой беседке, увитой темно-красными листьями плюща. Дождь перестал, и в прорехи облаков весело выглядывало солнце, однако Андрей чувствовал только бесконечную усталость и какое-то омерзение, словно полез голыми руками в кишащую червями навозную кучу. Операция прошла успешно, и Мари сейчас спала, а Андрей никак не мог перестать злиться на Супеска и его немотивированную жестокость. Посланница императора и так бы сказала все, что нужно, зачем было ее бить и не позволять оказать помощь?
– А потом ее все-таки поймали, ну и отвели душеньку. До состояния мясного фарша. И тут как в сказке получилось: ехал мимо государь да пожалел. Если бы не он, давно бы эта дрянь сгнила. А вот ведь живет, бегает, – Супесок всмотрелся в лицо Андрея и проговорил: – Вы ее не жалейте, доктор. Она убийца. Подлая, изощренная убийца. Врет и не краснеет, даже при смерти. Наклонитесь вы над ней – прирежет.
– Не прирежет, – вздохнул Андрей, – вы ей руки связали.
– Я бы эту веревку ей на шею накинул, – мрачно сообщил Супесок. – Доктор, ну неужели вы верите в то, что она в самом деле посланец?
– Верю, – кивнул Андрей. – Да, я верю, несмотря на то что она пришла тайно, ночью, как… ну как дзёндари. А еще я вижу в ней не злостную маньячку, а несчастную девчонку, которая ничего хорошего в жизни не видела и которую никто никогда не любил и не жалел. И то, что она, как вы говорите, лжива, жестока и цинична, это не порок ее, а большая беда, от которой она сама бесконечно страдает.
Супесок вздохнул.
– Вот слушаю вас и понимаю, что вы действительно Заступник, – сказал он. – И говорить нечего.
Мари пришла в себя через час после этого разговора. Лежа на койке, она безучастно смотрела в потолок и думала о странных ярких снах, которые ей снились, а еще о том, что связанные руки затекли, и вряд ли она что-то сможет ими делать в ближайшее время. Грудь и живот жгло, но Мари знала, что ее раны заживут.
– Как ты себя чувствуешь? – услышала Мари голос доктора Андерса и, повернув голову, обнаружила, что тот стоит возле кровати и внимательно смотрит на свою пациентку. Заступник он или нет, но лекарник хороший.
– Терпимо, – ответила Мари. – Пить очень хочется.
Андерс взял со стола стакан воды и присел на кровать рядом с Мари.
– Немного и маленькими глотками, – предупредил он. Когда Мари напилась, доктор отставил стакан и сказал: – Я хочу развязать тебе руки, но опасаюсь, что ты сделаешь что-нибудь со мной или с собой.
Мари криво усмехнулась.
– Это было бы здорово, доктор. А то даже не почесаться. Не волнуйтесь, я обещаю, что ничего плохого не сделаю.
– Вот и хорошо, – с облегчением произнес Андерс и принялся развязывать узлы: затягивая их, Супесок потрудился на совесть.
Мари пошевелила освобожденными пальцами и негромко сказала:
– Спасибо.
– Да не за что. Мари, а ты и правда принесла послание императора?
Она посмотрела доктору в глаза: нет, не шутит и спрашивает совершенно серьезно.
– Ну что вы, конечно, нет, – сказала она. – Император послал меня убить вас и Супеска.
В лице Андерса что-то дрогнуло, и он на миг сделался очень несчастным, словно родитель, уличивший во лжи любимого ребенка.
– И ты выполнишь приказ? – спросил он.
Мари подумала, что любой другой на его месте уже бы удирал без оглядки, и ответила абсолютно правдиво:
– Я не знаю.
Андерс облегченно улыбнулся, и Мари вдруг поняла, что он волновался вовсе не за себя – за нее. Ей вдруг стало очень стыдно и неловко.
– Тебе сейчас нужно отдыхать и поправляться, – сказал Андерс и поднялся. – Поспи, не буду тебе мешать.
– Супесок меня сегодня зарежет, – выпалила Мари. – Скажите напоследок, доктор, вы действительно Заступник? Это все, что я хотела бы узнать.
Андерс как-то беспечно пожал плечами и ответил ей в унисон:
– Я не знаю.
Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга, и Мари не в силах была отвести взгляд, словно доктор читал что-то в ее сердце.
В ее жизни никогда не было места богу. Ни в раннем детстве, когда от легочного жабса умерли родители, ни на войне, ни под пытками, ни даже тогда, когда она сняла с руки мертвого брата веревочный браслет и прочла его последнее послание сестре. Но теперь бог вдруг неожиданно сел на койку и обнял Мари – так, как мог бы обнять отец давно потерянную дочь. И Мари расплакалась: громко и искренне, как пропавший и найденный ребенок.
Спустя два часа Супесок увидел, как Андрей осторожно выводит дзёндари из дома. Было видно сразу, что каждый шаг дается ей с трудом, но Супесок знал, что эта дрянь настолько упряма, что из гордости сейчас даже сплясать может – лишь бы показать характер. Видывал, случалось.
– Вы куда? – спросил он, на всякий случай вынимая пистоль.
Дзёндари посмотрела на него, и Супесок увидел, что ее глаза красны от слез.
– Мари уходит, – пояснил Андрей. – Ей уже лучше, она отправляется домой. Не знаете, во сколько от почты отходит дилижанс?
– Не знаю, – ошарашенно ответил Супесок. – Доктор, вы что? Да она нас сегодня же ночью передушит, как цыплят!
– Не передушит, – уверенно сказал Андрей и обратился к Мари: – Тебя довести до почты?
– Не надо, – ответила она. – Я сама.
– Ну смотри.
Уж Супесок-то смотрел во все глаза – он никак не мог понять, какой святой простотой нужно быть, чтобы вот так запросто отпускать на все четыре стороны убийцу, который заявился отправить тебя на тот свет. Неужто рассчитывает, что император оценит такой жест доброй воли?
– Прощайте, – сказала Мари, вышла за калитку и поплелась по дороге в сторону почты. Соседская собака брехнула было на нее, но тотчас же осеклась. Андрей смотрел ей вслед с неподдельной тревогой и сочувствием.
– Доктор, вы никак с ума свернули, – сокрушенно покачал головой Супесок. – Я вас не понимаю.
Мари остановилась на перекрестке – теперь ей нужно было свернуть направо, чтобы выйти к почте, но она замерла и некоторое время стояла, покачиваясь и глядя в землю. Супесок подумал, что дзёндари умерла и вот-вот упадет, но она в конце концов повернулась и пошла обратно.
И Андрей вышел ей навстречу.

* * *

Рубины были впечатляющими. Оправленные в золотое кружево изящного колье, они казались застывшими каплями крови, что стекали по шее; золота в оправе было немного, и Несса, глядя в зеркало, думала, что эффект очень уж разительный.
– Мне словно отрубили голову, – сказала она, отворачиваясь от зеркала и снимая колье. – Страшно.
– Иногда красота может быть и страшной, – сказал главный поставщик двора и ведущий представитель всех ювелирных домов столицы, высокий сулифатец, укутанный с ног до головы в полосатое одеяние. – Но в сочетании с алым платьем на Празднике осени это будет не страшно, а восхитительно, ваше величество.
Несса взвесила колье на ладони и протянула поставщику.
– Странно, Вивид, – сказала она, – почему владыка Хилери решил сделать мне такой подарок.
Кембери, который сегодня заменял преподобного Аль-Афхани, усмехнулся под тканью, закрывавшей лицо.
– Информация, которую вы передали ему, моя госпожа, просто бесценна. А это колье хранилось в сокровищнице Амье еще со времен языческих государей, и в свое время его носила сама прекрасная Альджурна. Владыка надеется, что вы, как и она, всегда будете очаровательны и обретете счастье в любви.
Он держал ее за руку слишком долго – гораздо дольше, чем положено по дворцовому протоколу. Рубиновые капли колье стекали из их сжатых ладоней, и само время, казалось, прекратило свой бег. Наконец Несса встрепенулась, освободила свою ладонь и промолвила:
– Это очень мило с его стороны, однако я полагаю, что настоящие, – она выразительно подчеркнула последнее слово, – чертежи дирижабля стоят намного больше, чем драгоценности, которые меня скомпрометируют в глазах моего мужа и всей страны, – Несса посмотрела на Кембери со всем доступным ей кокетством. – Я ведь никогда их не надену, к сожалению. Так что в моем случае деньги гораздо предпочтительнее.
Кембери понимающе кивнул.
– Ваш особый счет, моя госпожа, уже пополнен на триста тысяч. Владыка прекрасно понимает, что имеет дело с в высшей мере благоразумной женщиной.
Несса кивнула и принялась укладывать колье в темный мягкий мешочек. Кембери развернул перед ней бархатный кофр – теперь уже с настоящими драгоценностями Аль-Афхани – и поинтересовался:
– Вы что-нибудь знаете о небесном знамении, моя госпожа? Эти сиреневые вспышки над дворцом напугали всех, и по столице ходят самые невероятные слухи.
Несса пожала плечами. Не рассказывать же ему о том, как она обнаружила Шани, который сидел в кресле у камина в Красной комнате и с упоением читал «Сагу о Форсайтах», закачанную в электронную книгу, которую он раздобыл на корабле.
«У тебя на рукаве кровь», – растерянно сказала тогда Несса, просто чтобы что-то сказать. Император посмотрел на нее со странной смесью охотничьего азарта и недоумения и ответил: «Не моя».
– Природа иногда преподносит нам странные сюрпризы, мой друг, – сказала Несса, пристально рассматривая ожерелье из северного жемчуга идеальной формы. – Скорее всего, это была зарница.
– Говорят, – Кембери посмотрел на нее очень пристально, – Заступник вернулся на землю.
Несса опустила голову и пару минут молча рассматривала драгоценности, пытаясь собраться с духом, а затем промолвила как можно беспечнее:
– Друг мой, не ищите божественного вмешательства там, где его нет. Это пахнет ересью.
Знал бы он всю правду…
Когда поддельный Аль-Афхани на прощание прижал правую руку дамы ко лбу и губам и они расстались, Несса отправилась к себе – надо было написать письмо Андрею и распорядиться о переводе отцу новой суммы. Фрейлины возле дверей в покои Нессы дружно встали при ее появлении, однако она коротким жестом дала понять, что сейчас не нуждается в компании. Пожалуй, это еще один плюс ее нового положения – махнешь рукой, и все от тебя отстанут.
Закрыв за собой дверь, Несса небрежно бросила мешочек с колье на трюмо и направилась было к письменному столу, однако чуть насмешливый голос императора остановил ее:
– Смотрю, ты вошла во вкус. Нравится шпионская деятельность?
Несса обернулась – Шани стоял возле стены и изучал супругу с таким холодным интересом, что Нессу в самом деле будто пробрало морозом.
– Я делаю только то, что ты мне велел, – сказала она как можно спокойнее. – Кстати, Хилери благодарит за чертежи. Ведь амьенский дирижабль опять не взлетит, не так ли?
– Конечно, – кивнул Шани, и насмешка в его голосе сменилась плохо скрываемой яростью. – А твой приятель, похоже, потерял связь с реальностью. Понятно, он уже ничего не боится, но ты…
Несса почувствовала, что у нее ноги подкашиваются от страха. В животе противно похолодело, стараясь не поддаваться панике, она отвернулась и села за стол, чтобы иметь хоть какую-то опору.
– Какая разница, что чувствую я? – спросила она устало. – Я всего лишь экземпляр из твоей коллекции девок, относись к этому проще.
«Что я говорю, боже мой…» – осмотревшись, Несса подумала, что в случае чего защищаться ей придется костяным ножом для разрезания писем. Да, пожалуй, с этим много не навоюешь.
На стол перед ней лег мешочек с рубиновым колье.
– Экземпляр из коллекции, – брезгливо повторил Шани. – Надень, я хочу посмотреть.
Дрожащими пальцами Несса развязала шнурок, и колье вытекло на ее ладонь. Сходство рубинов с кровавыми каплями стало еще явственней, Несса послушно застегнула замочек на шее и опустила руки.
– Вот, пожалуйста.
В тот же миг Шани перехватил колье и принялся ее душить.
Несса попробовала вскрикнуть, но не смогла. Камни в оправе впились ей в горло, задыхаясь от боли, Несса забилась в руках мужа, пытаясь освободиться, но у нее ничего не вышло – Шани держал ее крепко, издевательски затягивая импровизированную петлю все туже и туже. В глазах темнело, и Несса подумала напоследок: неужели это все? Почему это все?
Потом захват ослаб и исчез совсем. Жадно глотая воздух и плача от обиды и боли, Несса соскользнула с кресла и попробовала отползти в сторону, но силы окончательно оставили ее, и она распласталась на ковре.
Мир перед глазами дробился и дрожал, и Несса видела то витую ножку кресла, то собственные скрюченные пальцы, то разорванную змейку колье: одно из креплений не выдержало и разогнулось, дав своей новой хозяйке еще один шанс. Один из рубинов кроваво ей подмигнул: не сегодня.
– Не стоило тебе миловаться со своим эфенди так открыто, – голос Шани звучал откуда-то издалека, хотя Несса теперь прекрасно видела его самого: император присел рядом с ней и, приподняв Нессу, устроил ее голову у себя на коленях – совершенно семейно, по-домашнему, и именно от этого страх перетек в подлинный парализующий ужас.
– Я не… – только и смогла прошептать Несса.
– Ладно-ладно. Молчи, – Шани провел пальцами по ее шее, и Несса сжалась в ожидании, что он сейчас возьмет и доведет начатое дело до конца. – Держи милорда Кембери на расстоянии. И помни о дистанции сама. Но это все ерунда, по большому счету. А знаешь, что на самом деле важно?
– Что? – промолвила Несса, уже не зная, к какой муке готовиться.
– Мне сообщили о Третьем пришествии. Твой отец покинул дом и начал проповедовать в Загорье.
Несса вскочила – откуда только силы взялись. Сказанное звучало настолько шокирующе, что не могло быть ничем, кроме правды.
– Он открыто объявил себя Заступником, – сказал Шани, тоже поднимаясь на ноги. – Деревенщина сравнивает его с обликом Заступника на фресках в храмах и слушает, раскрыв рты. Пока что он плетет им сказки о мире, добре и согласии, но кое-кто под эти сладкие песни уже задается вопросом, почему это Владыка Небесный решил спровадить на тот свет владыку земного, и как это надежа-государь едва не отправил Заступника на костер. И слухи ползут из Загорья все дальше и дальше.
– Быть не может… – проговорила Несса. – Андрей никогда бы не стал, нет… Шани, это неправда!
– Это правда, – устало проронил император и отошел к окну. На столицу наползал циклон, неся осенние дожди, которые продлятся несколько месяцев: глядя на темно-серые тучи, непроницаемые для света, Несса видела в них грозное знамение. – Он забыл про наш договор, и знала бы ты, как я хотел… – Шани сделал паузу и поправился: – Как я хочу отправить к нему курьера с твоей головой в коробке. А я обычно делаю то, что хочу. Особенно в критических случаях.
Несса не удержала возгласа боли – так стонет раненое животное, в котором засел смертоносный арбалетный болт. Шани оценивающе посмотрел на нее, словно прикидывал, как именно будет отделять голову от тела; Несса зажмурилась, будто в ожидании удара.
– Береги наследника, – негромко произнес Шани. – Он единственный, кто сейчас может тебя спасти.

* * *

Влад Дичок по прозвищу Пират, корреспондент «Столичного вестника», уже битый час отирался возле решетки дворцового сада, ожидая, когда раскроются узорные ворота, и их величества отправятся в собор Заступника Милостивого на мессу. Тонкий клетчатый сюртук – традиционная одежда представителей его профессии – нимало не защищал от осеннего ветра, а маленькая круглая шляпа с пером намокла после недавнего дождя и сконфуженно опустила поля. Влад, впрочем, игнорировал эти мелкие неприятности: возможность опубликовать в завтрашнем выпуске «Вестника» интервью с самим государем грела его гораздо больше солнышка в вешний день.
По столице ползли самые противоречивые слухи. Все началось с небесного знамения: сиреневое зарево вспыхнуло над городом и полыхало больше часа. Изумленные люди собирались на улицах и смотрели в небо, пытаясь понять, что происходит и чего ожидать. На следующий день директор Центрального института химии Аксл выступил с заявлением о том, что в одном из академиумов произошел взрыв, и таинственное зарево – именно его следствие, однако министру мало кто поверил, и народ по старой привычке подался в храмы. Вспомнились, разумеется, и события двадцатилетней давности, когда в таком же зареве неправедно обвиненный Заступник вознесся с костра на небеса. А потом по стране поползли слухи о том, что Заступник пришел снова.
Влад поежился, поднимая воротник повыше. Вряд ли, конечно, человек, что проповедует по всему Загорью, и есть Заступник, но рассказывают об этом очень многие. И ладно бы какая-то деревенщина! Годы просвещения, конечно, облагородили селюков, но обезьяна в жилетке – все равно обезьяна. Послушать же проповедника собирались и образованные люди, и бывшие дворяне, и даже управитель загорский – тот нашел слова якобы Заступника «проникающими до глубины души». Узнать бы мнение государя по этому поводу да незамедлительно тиснуть в газете: «Столичный вестник» читает вся страна, и разоблачение афериста – если это действительно аферист – не заставит себя долго ждать.
Со стороны парка послышался цокот копыт, и Влад встрепенулся. Дворцовая охрана принялась открывать ворота перед государевым открытым экипажем, Влад ловко поднырнул между охранниками в приоткрытые створки и, подпрыгнув, повис на ступеньке экипажа, вцепившись в дверцу.
– Влад Дичок, «Столичный вестник», – воскликнул он. Руки охранников схватили его за сюртук и потащили в сторону, но Влад закричал во все горло: – Ваше величество! Позвольте взять у вас интервью!
Видимо, его приняли за террориста, и охрана, пытаясь реабилитироваться и компенсировать свою нерасторопность, принялась его мутузить, не обращая внимания ни на форменную одежду, ни на значок корреспондента на лацкане. Впрочем, все кончилось довольно быстро – Влада поставили на ноги.
– Слушаю вас, господин Дичок, – услышал он. – Что вам угодно?
Государь вышел из экипажа и приблизился к корреспонденту. Влад отряхнул сюртук, пытаясь придать себе относительно приличный вид, и попросил:
– Ваше величество, пару слов для «Столичного вестника».
– Извольте, – кивнул император. Со стороны площади донесся мелодичный перезвон часов – значит, месса уже начинается, и нужно спешить.
– Сир, как вы, как глава государства и бывший шеф-инквизитор, можете прокомментировать новость о появлении Заступника в Загорье? – выпалил Влад.
Государь на некоторое время задумался, а потом ответил вопросом на вопрос:
– Не припомню, чтобы я об этом слышал, а откуда такая информация?
– Об этом докладывает загорское подразделение «Вестника», – ответил Влад. – Некто Андерс объявил себя Заступником всемилостивым и проповедует народу мир и добро.
Император усмехнулся:
– Пока он проповедует мир и добро, я не имею ничего против. Пусть. А вообще, господин Дичок, появление этого человека – символичный показатель того, насколько сильно изменилось наше общество за сравнительно небольшое время. Несколько лет назад этого несчастного забрала бы инквизиция по обвинению в ереси и отправила на костер после формального расследования, а теперь он спокойно ходит по стране и проповедует.
– Так-таки и на костер? – недоверчиво поинтересовался Дичок. По молодости лет он не застал разгула основных инквизиционных процессов и считал истории о казнях еретиков изрядным преувеличением.
– Поверьте, друг мой, я знаю, о чем говорю.
– А как вы думаете, может ли быть, что это и правда Заступник?
Император даже рассмеялся, причем легко и совершенно искренне.
– Ну что вы, конечно, нет. Это либо религиозный фанатик, либо бедный умалишенный, причем скорее умалишенный, чем фанатик. Повторюсь: пока его проповеди не нарушают Конституцию, и он не призывает к насилию в любой форме – пусть говорит, я не вижу в этом ничего дурного. Мирная проповедь еще никому не причинила вреда. Если будет оскорблять законную власть и веру или призывать к войне… что ж, отдохнет в новом госпитале для душевнобольных.
– Спасибо, сир! – Влад поклонился, дважды махнув в воздухе шляпой, и побежал за ворота. Охрана провожала его неприязненными взглядами, словно размышляла, не догнать ли и не поучить ли еще уму-разуму, а Шани усмехнулся чему-то своему и направился к экипажу.
– Значит, мой отец сумасшедший, – сказала Несса по-русски, когда экипаж покатился по проспекту Мира в сторону храма. Выглядела она усталой и больной. Синяки и ссадины на шее закрывал высокий и надежно зашнурованный ворот платья.
– Что тебя не устраивает? – устало спросил Шани, глядя, как на виске Нессы пульсирует тугая жилка. – Мне обвинить его в ереси и послать в Загорье отряд для его ликвидации?
– Ты уже отправил туда Мари.
Шани отвернулся. Несколько часов назад он получил от Мари прощальную телеграмму: дзёндари благодарила его за доброту и заботу и извещала, что уверовала в Заступника истинного и останется с ним до последнего часа. Отличные новости!
Едва ли не в первый раз в жизни он чувствовал, как под ногами горит земля.
– У меня только ты и осталась, – с искренней горечью промолвил Шани. – Не топи, а?
Несса провела рукой по шее и ответила:
– Я бы тебя и правда утопила, да вот сил, боюсь, не хватит.
Шани вздохнул и отвернулся. Воистину, у королевской четы Аальхарна были высокие отношения. Не поспоришь.
Когда он думал о том, что несколько часов назад едва не задушил Нессу голыми руками, то его начинало знобить.
– Что ж, – сказал Шани, пытаясь говорить с максимально возможным спокойствием, – тогда после мессы пойдем гулять к фонтанам. Попробуешь. Обещаю не сопротивляться.
Несса пробормотала что-то негромко, но явно нецензурно и больше не сказала ни слова.
Мессу служили во славу Первого исхода Заступника из языческих земель и обращения в истинную веру – малозначительное событие, которое позднее раздули до крайности. Стоя на коленях в императорском ряду и склонив голову к полу, Шани думал одновременно обо всем и ни о чем. Несса рядом пылко и проникновенно повторяла за священником слова молитвы; покосившись в ее сторону, Шани подумал, что не выдержит, плюнет на политику и разведку и прирежет этого амьенского хлыща. Собственноручно, чтобы больше не поднялся. Впрочем, все это истерика. Надо взять себя в руки.
– Встаньте для принятия святых даров, – произнес священник. – Заступник, сущий на небесах, освяти нас милостью Твоей.
Люди поднялись с колен, и в этот момент в храме раздался громкий голос:
– Заступник уже не на небесах. Он на земле.
Шани обернулся и увидел, что по проходу храма шествует Коваш. Гордо вскинув седую патлатую голову и глядя прямо перед собой на огромный витраж, изображавший Второе пришествие, шеф-мастер инквизиции шел к алтарю. Вглядевшись в его лицо, Шани заметил, что давняя слепота Коваша, который лишился зрения лет пять назад, бесследно исчезла – его взгляд теперь был чистым, ясным и разумным. Ясно было, что без земных технологий Андрея тут не обошлось. И когда он только умудрился встретиться со старым приятелем, вроде всегда был на виду…
– Не забывайся, старик, – священник сразу же попробовал взять ситуацию в свои руки. – Ты в храме, а не в кабаке. Лучше помолись Заступнику, чтобы он отпустил тебе грехи. Пора об этом задуматься, ты уже в дряхлых летах.
Несса смотрела на Коваша с холодной радостью. Грозный, высокий, громогласный, он сейчас походил на древнего пророка.
– Я был слеп, – пророкотал Коваш, – но Заступник пришел ко мне, и я снова обрел зрение. Я клянусь перед всем своим народом, что это был он. Двадцать лет назад он взошел на костер за наши грехи и теперь вернулся!
Люди в храме зашумели – казалось, зарокотало и забурлило огромное море. Коваш вскинул руку, и тишина воцарилась снова.
– Он вернулся, – горячо и проникновенно изрек Коваш и развернулся к императорскому ряду: – Государь, зачем ты предал его? Зачем изгнал его?
По собравшимся пробежала волна ропота и стихла. Шани физически ощутил на себе ожидающие взгляды всех людей в соборе.
– Сказано в Писании, что Змеедушец принимает любой облик, – тяжело и веско промолвил Шани. В богословских диспутах вряд ли кто-то мог бы одержать над ним верх, особенно новоявленный фанатик с начинающимся старческим маразмом. – Сказано, что придут лжепророки под именем Заступника, и будут учить, и увлекут за собой толпу глупцов к вечной погибели. Как я, слуга своего народа, могу это допустить?
– Я зряч, – парировал Коваш. – Я уверовал в Заступника, Бога истинного, и он вернул мне зрение.
– И Змеедушец способен творить чудеса, если ему это выгодно, – отрезал Шани. – Молись, мой друг, чтобы простился тебе грех заблуждения и малодушия. По причине твоей старости земное правосудие тебя пощадит, надейся на милость правосудия небесного.
– Еретик и маловер, – отрезал Коваш. – Вижу твой скорый конец на таком же костре, который ты готовил Заступнику.
Шани обожгли эти слова, словно он получил пощечину. Люди в храме молчали и смотрели на него – и он вдруг ощутил их молчаливую поддержку.
– Если мой народ решит, что я этого заслуживаю, – промолвил Шани, – то пусть будет так.
Потом Коваша окружила и оттеснила в сторону охрана, которая наконец-то вспомнила о своих прямых обязанностях, священник долго призывал собравшихся успокоиться и принять, наконец, святые дары, а люди все не могли угомониться и прийти в себя. Шани чувствовал, что победил, но это только временная победа. Он обернулся к Нессе: та стояла, сцепив пальцы в замок, и выражение ее лица было Шани непонятно.
– Ну что, – промолвил он. – Пойдем к фонтанам?

* * *

Вечер выдался на удивление теплым и свежим, словно лето решило вернуться и задержаться в столице еще немного – хотя бы на одну ночь, на несколько часов до рассвета, когда снова соберутся тучи, и пойдет дождь – теперь уже до самой зимы. Стоя на открытой веранде оранжереи, Несса с удовольствием вдыхала чистый воздух, наполненный ароматом пушистых осенних цветов. Ей хотелось побыть одной, и оранжерея, из которой давно ушли садовники, была для этого самым лучшим местом.
Шея почти не болела, но дотрагиваться до нее было неприятно. Вечером Несса решила не прятать синяков – все равно никто ее не увидит, так от кого скрываться? В прорехи высоко плывущих туч выглядывала луна: крупная, оранжевая, совсем не похожая на земную. Несса подумала, что, возможно, Андрей сейчас тоже смотрит на луну, – и от этой мысли ей стало спокойно, но немного грустно.
Со стороны парка послышались шаги, и Несса невольно пожалела о том, что ее одиночество было настолько недолгим. Хорошо бы это был кто-то из дворцовой челяди или охраны: увидев императрицу, они бы и не приблизились к ней. Впрочем, всмотревшись в вечерние сумерки, Несса разглядела Кембери и не удержала улыбку. Он был единственным, кого сейчас ей действительно хотелось увидеть. А Кембери увидел ее – прямую, стройную, стоящую как белая свеча, как изваяние, и едва не сорвался на бег.
– Моя госпожа…
– Вивид, – выдохнула Несса. – Что вы тут делаете?
– Я хотел вас увидеть, – произнес Кембери и поднес к губам руку Нессы. – Я просто понял, что без вас не переживу этот вечер.
– Нас могут заметить, – испуганно промолвила Несса. Во дворце у всех стен были и бдительные глаза, и чуткие уши, и не хватало еще, чтобы слишком ретивый слуга побежал докладывать государю, что у ее величества свидание в оранжерее.
– Мы одни, – Кембери выпустил ее руку и приблизился вплотную.
Несса впервые ощутила его запах и как-то вдруг поняла, что видит Кембери в последний раз. Это открытие было настолько внезапным и бесконечно ясным, что она отступила в сторону и прошептала:
– Вам лучше уйти, мой друг. Я счастлива видеть вас и хотела бы увидеть еще, но не сегодня.
Кембери подхватил ее запястье и решительно привлек Нессу к себе. Несколько мгновений они стояли вплотную и смотрели друг другу в глаза, а затем Кембери выпалил:
– Хорошо, я уйду, если вы просите. Но я хочу, чтобы вы знали: я люблю вас. Люблю страстно и бесконечно. С тех пор как увидел в первый раз. Я ни о чем не смею просить вас, но знайте, что моя жизнь в ваших руках. Распоряжайтесь ею, как пожелаете.
– Уходите, – взмолилась Несса. – Умоляю вас, уходите. Вивид, мне страшно, я боюсь за вас.
– Страшно только одно, – сказал Кембери, – утратить вас навсегда.
И приник к ее губам в поцелуе.
Время, казалось, остановилось, и Нессе чудилось, что так будет всегда: оранжерея, аромат цветов, лунный свет, скользящий по траве, и двое, что не в силах оторваться друг от друга. Но потом поодаль очень деликатно кашлянули, и голос императора невероятно сладко осведомился:
– Простите, господа, я не помешаю?
И это было словно удар плетью, Несса тотчас же отпрянула и увидела Шани. Тот держал в одной руке фонарь, а в другой – свою военную саблю и выглядел одновременно яростным, гневным и очень несчастным. Судя по одежде, сообщение бдительного наблюдателя подняло его с кровати, где государь уже десятый сон видел.
– Шани, я… – начала было Несса, стремительно соображая, что же тут можно сказать, кроме пошлых банальностей, но он коротко оборвал ее:
– Вон.
Несса не шевельнулась, и Шани повторил:
– Вон отсюда, шлюха. Потом поговорим, – и уже к Кембери: – Защищайтесь, сударь. Посмотрим, так ли вы хороши в бою, как в охоте на чужих жен.
– Як вашим услугам, сударь, – с очаровательным куртуазным вызовом промолвил Кембери и, расстегнув камзол, небрежно швырнул его в кадку с пышными тропическими цветами. – Посмотрим, умеете ли вы драться с мужчинами или предпочитаете женщин.
И клинки зазвенели.
Короткая восточная рапира Кембери явно не была рассчитана на поединок с аальхарнской боевой саблей – все-таки он шел не на дуэль, а на свидание и взял с собой чисто символическое оружие, хулиганов на улице отпугивать, однако бывший амьенский посол искупал недостатки рапиры агрессивностью и достойным уровнем фехтования, и Несса видела, что Шани, в общем очень неплохой боец, отхватил кусок не по зубам. Впрочем, он явно не собирался сдаваться без боя, и вскоре батистовую рубашку Кембери раскроила первая кровавая полоса на груди. Больше всего Нессе хотелось закрыть глаза, оказаться в десятке миль отсюда – лишь бы не видеть этого поединка и не знать, что он вообще возможен. Наконец Кембери обманным маневром заставил Шани раскрыться и нанес сильный удар в левую ключицу, а затем неуловимым движением подсек ноги, и император рухнул на газон.
Несса вскрикнула так горько, словно ранили ее.
Кембери выдохнул с облегчением и подхватил саблю противника. Шани попробовал было встать, но Кембери ткнул его острым концом сабли в грудь:
– Лежи, мерзавец. Ну как я и говорил: достойно сражаешься только с женщинами!
– Вивид, не надо! – взмолилась Несса, пытаясь оттащить бывшего посла от поверженного мужа, но Кембери было не сдвинуть с места. Темная кровь заливала рубашку Шани, он дотронулся до раны, скривился и процедил:
– Сказал же тебе: уйди… – и оттянул воротник рубашки, подставляя шею под удар милосердия: – Ну давай.
– Нет! – закричала Несса во всю мощь легких, но Кембери уже перехватывал саблю для нанесения удара, а Шани закрыл глаза, не желая ничего видеть. А потом негромко хлопнула пистоль.
Кембери растерянно посмотрел на Нессу, и сабля выскользнула из его ослабевших пальцев. Из пулевого отверстия в животе пульсирующими толчками выливалась кровь. Шани перевел пистоль выше и улыбнулся:
– Всего доброго, мой друг.
Вторая пуля вошла бывшему амьенскому послу в левый глаз, и он умер, как говорится, не успев понять, что умирает. Тело Кембери грузно рухнуло в траву и застыло там, и Нессе почудилось вдруг, что это она умерла, это ее застрелили из припрятанного оружия – именно тогда, когда она меньше всего этого ожидала. Ей хотелось заплакать, закричать, любым способом избавиться от нахлынувшей пустоты с привкусом крови, но, застыв соляным столпом, она не могла и пошевелиться. Шани отбросил пистоль и осторожно поднялся на ноги. В свете луны его лицо теперь не выглядело зловещим – просто бесконечно усталым. Он провел ладонью по окровавленной рубашке и произнес:
– Собирайся. Ты уезжаешь.

* * *

Иногда мертвые говорят с нами, но мы их не слышим. Их негромкая сбивчивая речь растворяется в шепоте листвы, в шорохе ночного дождя, в человеческих шагах – и, просыпаясь среди ночи, вряд ли можно точно сказать, просто ли приснился этот невнятный лепет или это давно отлетевшая душа в самом деле пришла, чтобы присесть на край ложа и сказать несказанное при жизни.
Шани осторожно опустился на скамью возле скромного надгробия и некоторое время молчал, а потом произнес:
– Привет.
В пышных кустах щелкала ночная птичка. Шани подумал, что не за горами первые дожди, непроницаемый туман и долгая-долгая осень. Бабье лето почти покинуло столицу. Буквы на надгробии были неразличимы в темноте.
В последний раз Шани приходил сюда сразу после войны. Десять лет назад, когда восторженная столица встречала и чествовала победителей, он в точности так же сел на эту скамью и долго молчал, ни о чем не думая и вслушиваясь в голоса мертвых. Теперь же здесь царила тишина. Та, что давным-давно стала землей и травой, хранила молчание.
В конце концов, чего он ждет? Пусть мертвые и говорят, но это не имеет отношения к нему нынешнему. Судьба множество раз проходилась по нему асфальтовым катком, он в отместку перекроил и свою жизнь, и чужие, да чего мелочиться – всю историю планеты перекромсал на свой вкус, чтобы теперь окончательно распрощаться с собственным прошлым.
Протянув руку, Шани дотронулся до выбитых на надгробии букв. Случись все иначе, их с Хельгой дети сейчас были бы совсем взрослыми. Да что дети – уже внуки были бы. И войны бы не случилось.
Сейчас он словно находился вне времени. В его личной стране не было ничего, кроме одиночества и тяжелых мыслей. Шани очень редко вспоминал свою юношескую любовь, но если память оживала – то вот так, почти до физической боли. Ленты тумана скользили среди надгробий, тьма казалась почти ощутимой, а пригоршня городских огней, видимых отсюда, рассыпалась редкими искрами и медленно гасла. Все жители Аальхарна от мала до велика были свято уверены в том, что ночью на кладбище страшно до одури, Шани же отлично знал, что бояться надо живых. Самого себя – в первую очередь.
Мертвые молчали. Шани провел ладонями по лицу и негромко произнес:
– Хельга, прости меня.
Никто не ответил: мертвые редко говорят вслух.

Глава 10
Дзёндари

Отец Тауш, священник маленькой церкви на окраине столицы, уже собирался отправляться домой – погода была просто отвратительная, дождь лил стеной, и вряд ли кто-то решился бы сегодня прийти сюда. Горожанам приятнее думать о здоровье и сухих сапогах, чем о Заступнике. Однако, когда отец Тауш уже поднялся со своей скамьи, в исповедальной кабинке хлопнула дверца, и тихий, чуть надтреснутый мужской голос произнес:
– Примите мою исповедь, отче. Я грешен.
– В чем же твои грехи, дитя мое? – ласково произнес священник, усаживаясь обратно. Из соседней кабинки пахло дождем, табаком и дорогим одеколоном. Пришедший на исповедь вздохнул и произнес:
– Я убивал.
– Ты был на войне?
– Был.
– Любой воин любой армии несет покаяние и трижды три года не допускается в храм. Но искреннее и чистосердечное раскаяние угодно Небу, и я верю, что ты искренен. Именем, милостью и славой Заступника отпускаю тебе этот грех.
– Хорошо, – вздохнул исповедуемый, но отец Тауш не услышал в его голосе ни радости, ни облегчения.
– Я чувствую, что тебе тяжело, дитя мое, – проговорил он, – и на сердце у тебя великий груз. Расскажи обо всем так же откровенно, как начал исповедь, и Заступник простит тебя.
В кабинке стало тихо. Если бы не запах, пришедший вместе с кающимся, то отец Тауш решил бы, что снова остался один.
– Я убивал, отче, – донеслось, наконец, из кабинки. – Наверно, в этом все дело.
Он заговорил, и отец Тауш замер: на исповедь к нему пришел печально известный убийца рыжих дев. Он неторопливо и подробно рассказал о каждом убийстве, о том, как уничтожал улики и расправлялся с телами; отец Тауш оцепенел от подобного неслыханного злодейства и не знал, что же ему делать дальше. Наконец исповедь закончилась, и убийца терпеливо ждал ответа.
– Заступник милостив, – в конце концов с трудом произнес священник. Язык едва его слушался. – Он простит тебя. Ступай с миром и не греши больше.
Ему стало страшно. Очень страшно. Казалось, воздух в храме сгустился и вязнет в легких, не позволяя дышать, а в животе противно стынет ледяной комок. Однако вскоре наваждение исчезло, и отец Тауш понял, что он действительно один. Исповедальная кабинка опустела.
Он быстро вышел из храма и посмотрел вслед уходящему – высокому светловолосому мужчине в дорогом темно-сером плаще. На углу Канавной и Обводной улицы того ждала карета, мужчина открыл дверцу, и на короткое мгновение отец Тауш увидел его в профиль.
– Заступник всемилостивый… – прошептал священник, в ужасе обводя лицо кругом. – Это же… Заступник, помоги мне…
Хлопнула дверца, кучер хлестнул лошадей, и неприметная карета покатила вдоль по Канавной. Когда она исчезла из виду, отец Тауш вернулся в храм и обессиленно рухнул на ближайшую скамью. Боль и разочарование переполняли его, и гнев вскипал в крови колкими пузырьками. Священник не знал, сколько просидел так, то сжимая кулаки в отчаянии, то бормоча что-то, пока тихий писк из исповедальной кабинки не привел его в сознание.
Поднявшись, отец Тауш прошел к кабинке и открыл дверцу. На скамье, на которой совсем недавно сидел убийца девушек, лежала бомба с часовым механизмом.

* * *

«Вчера вечером в храме во имя Запольской иконы Заступника на улице Канавной произошел взрыв. На месте трагедии работает следственная бригада министерства охранных дел. Установлено, что во время взрыва в храме находился священник отец Тауш, в миру Таушенц Бодур, бывший подрывник Второго крыла аальхарнской армии. Во время войны отец Тауш проявил подлинный героизм на самых тяжелых участках фронта, удостоен высоких государственных и церковных наград. Паства и бывшие однополчане скорбят по погибшему».
– Я знал Таушенца, – произнес Супесок. – Очень хорошо знал.
Мари, сидевшая чуть поодаль, вопросительно изогнула бровь и спросила:
– Он действительно был хорошим подрывником?
– Еще каким. Мастер своего дела.
Дереву, под которым они с Супеском расположились для простенького импровизированного пикника, было не меньше трех сотен лет. Стругая на ломти твердый белый сыр, Супесок думал, что оно повидало уйму интересных событий из бурной истории Загорья. Наверняка под ним сиживал и знаменитый бунташный князь Чеквела, что пытался вернуть в родной край языческую религию, и великий разбойник Бирта, что грабил богатых и раздавал награбленное бедным, и прекрасная княжна Джела, что полюбила простолюдина и сбежала к нему из башни отцовского замка, сплетя лестницу из собственных кос. До красавицы Джелы Мари явно недотягивала, но Супеска сейчас не слишком интересовал прелестный пол, особенно изрядно побывавший в употреблении. Андрей, видя, что отношения у дзёндари и бывшего главы охранного отделения не складываются, искренне попросил Супеска взять себя в руки и попробовать найти общий язык с Мари. Тот не придумал ничего лучше, чем пригласить ее на прогулку, и девушка, к его удивлению, согласилась.
– Кто же хотел так с ним разделать? – поинтересовалась Мари. – Вот послушайте дальше: «Специалисты установили, что взрыв был произведен при помощи амьенской подрывной машины, оставленной в одной из исповедальных кабинок. По всей видимости, отец Тауш пытался обезвредить ее, но не успел. Предположительно взрывное устройство было оставлено одним из прихожан. Ведется следствие».
– Не разделать, – вместо ответа сказал Супесок, сооружая себе такую гору сыра и хлеба, что не всякий рот на нее разинется. – Так не говорят. Правильно – разделаться.
Мари пожала плечами:
– Какая разница?
– Коренная, – улыбнулся Супесок и протянул ей бутыль молока. – Где вы учились говорить по-аальхарнски?
– У меня был наставник, господин Фиш, – ответила Мари. – Но вы так и не ответили на мой вопрос. Кто может за всем этим стоять?
Супесок прожевал откушенный ломоть хлеба с сыром и ответил:
– Сам об этом думаю. Таушенц мог обезвредить любую бомбу с закрытыми глазами и завязанными руками. Как он тут ничего не смог поделать – просто поражаюсь.
– Взрывное устройство нового типа? – предположила Мари. – Не смог разобраться сразу, а потом было уже поздно…
– Возможно, – кивнул Супесок. – Интересно, кому он перешел дорогу.
– Может быть, услышал на исповеди то, что не надо было слышать, – предположила Мари. – Взглянуть бы на то, что осталось от бомбы, тогда бы я попробовала разобраться. А вы ветчины, случаем, не взяли?
– Взял, – сказал Супесок, протягивая ей плотный бумажный пакет. – Угощайтесь. Вы разбираетесь в бомбах?
– В пределах курса молодого бойца, – улыбнулась Мари. – Впрочем, это неважно, мы ведь с вами просто беседуем. Газету читаем.
– Я обычно с дамами газет не читаю, – вырвалось у Супеска, и он поспешил добавить: – Говоря откровенно, мне очень интересно, как это вы так быстро перековались.
Мари долго смотрела в сторону – поодаль бойко журчал ручей, прыгая по камням. Супесок не торопил дзёндари с ответом, пока отдавая должное закускам: на свежем воздухе у него разыгрался аппетит.
– Он истинный Заступник, – наконец промолвила Мари. – Я смогла в этом убедиться. А потом пути назад для меня уже не было… Я бы не могла служить узурпатору и убийце.
– Можно подумать, ты сама намного лучше, – Супесок отложил сыр и принялся задумчиво вертеть в пальцах кинжал. – Может, мне с тобой по-своему побеседовать? До поселка далеко, хоть обкричись – никто тебя не услышит.
Мари безразлично дернула плечом.
– Как вам будет угодно, Парфен.
Супесок подбросил кинжал на ладони и с размаху всадил его в предплечье дзёндари. Та вздрогнула, но ничего не сказала, даже не ахнула от боли.
– Какое задание дал тебе Торн? – спросил Супесок. – Внедриться в близкий круг Андрея?
– Он приказал мне убить вас обоих, – промолвила Мари.
Супесок провернул кинжал в ране и неторопливо повел его вниз.
– Не верю.
– Он приказал мне убить и Андрея, и тебя, – прошептала Мари. Зрачки ее глаз стали огромными от боли. – Ты-то понятное дело… Но вот Андрей… Я увидела в нем то, чего никогда не было ни во мне, ни в тебе… И он единственный увидел во мне что-то хорошее…
Кинжал двинулся еще ниже.
– Заступник единый на Земле и на Небе… – проговорила Мари. – Сохрани и укрепи мою душу, прости меня, грешную и лукавую, прости терзающих невинных и убивающих праведных… Не введи во искушение, но отведи козни Змеедушца…
По ее щекам наконец покатились слезы. Супесок подумал и выдернул кинжал, а затем протянул Мари свою походную сумку.
– Ну ладно, первую проверку ты прошла. Иди, обработай рану.
Мари отерла ладонью слезы и заглянула в сумку.
– Надо же, – сказала дзёндари. – Вы и кровоостанавливающее взяли.
Супесок усмехнулся.
– И бинты тоже.

* * *

Уже дома, обрабатывая рану, Андрей спросил, что же все-таки случилось. Супесок, сидевший возле дверей, с невероятно задумчивым видом принялся изучать свои ногти, а Мари ответила в меру эмоциональным тоном:
– Горные тропинки коварны… Я поскользнулась на камне и распорола руку о куст колючника.
Андрей внимательно посмотрел на Супеска и осведомился:
– А у этого куста случайно не было кинжала господина Парфена?
– Что вы, как можно, – невинно промолвила Мари.
Вечером, когда она вышла на улицу, намереваясь прогуляться перед сном в поле за поселком, Супесок уже поджидал ее, небрежно привалившись к стене дома. Мари улыбнулась ему и сделала реверанс, очаровательный, несмотря на то что сейчас дзёндари носила мужское платье.
– Что же вы меня не выдали? – поинтересовался Супесок.
– Заступник и так все знает, – сказала Мари. Вдвоем они вышли за ворота и свернули в ближайший проулок, что выводил прямо на окраину. – Уж он-то способен отличить царапину, оставленную колючником, от ножевого ранения.
Сидевшие на лавочках селяне уважительно с ними раскланивались. Друзья Заступника пользовались в поселке пиететом, особенно раскаявшаяся грешница. Мари тут даже жалели, соболезнуя тяжкой женской доле, впрочем, сама дзёндари об этом не знала и вряд ли была бы рада узнать.
– Царю Небесному лжете.
– Он знает почему. И простит.
Вскоре поселок остался позади, и двое побрели по широкой тропе вдоль давно опустевшего поля. Осенний воздух пах далекой грозой, увядающими травами и дымом костров, что уже начинали жечь по деревням, – так в Загорье традиционно отпугивали злых духов. Легкий ветер то падал в траву, то взмывал, пробирая до костей; Мари ежилась и плотнее натягивала на плечи старый серый плащ.
– Все равно я тебе не верю до конца, – сказал Супесок. – Хоть что делай, не верю. Слишком уж легко ты попалась. Чересчур легко.
– А ты не хочешь поверить в то, что смог победить противника намного сильнее тебя?
– Хочу, – просто ответил Супесок. – Хочу, но что-то не позволяет.
Мари усмехнулась, и было в этой легкой усмешке нечто, сделавшее ее лицо невероятно милым и привлекательным.
– Я знаю, ты хотел бы продолжить допрос, – произнесла она с полуутвердительной интонацией. Супесок пожал плечами, и Мари промолвила: – Не старайся.
Прямо из-под ног путников выпорхнула серая растрепанная птица, разразилась бурными трелями и улетела в сторону поселка. Смеркалось. Окна домов в поселке уже начинали перемигиваться теплым желтым светом: люди возвращались с вечерки и приступали к ужину.
– Почему ж не постараться? – спросил Супесок. – Я в свое время начинал работать в инквизиции. Умею любого разговорить.
Мари пожала плечами.
– Парфен, ты меня можешь на кусочки покромсать и все равно не узнаешь больше, чем я скажу. Не потому, что я что-то утаиваю или вру, а потому, что я уже все сказала и не скажу ничего нового.
Супесок недоверчиво хмыкнул:
– Упрямая.
– Нет, не упрямая, – вздохнула Мари и присела на ствол поваленного дерева у тропы: наверняка летом на нем отдыхали и обедали жнецы. – Просто я пустая. Из меня вырвали все хорошее, все женское… душу вырвали и выбросили прочь.
Супесок подумал было, что она хочет вызвать его сочувствие, но потом понял, что это не так: уж больно спокойным был голос дзёндари. Таким тоном она могла бы читать в газете статью о видах на урожай.
– Ну надо же, – сказал Супесок. – Красиво врешь. Занимательно.
– Да что мне врать, – устало выдохнула Мари, и Супесок поежился: так мог говорить человек, который давно мертв и только каким-то удивительным образом смог остановить гниение. – Полковника Савтана знаешь? Ну спроси у него, как он мне пальцы ломал и на крюке под ребро подвешивал. Только он тогда капитаном был… А потом петлю на шею и волоком сквозь строй. И потом тоже… сквозь строй. Двадцать пять человек. Ну и кто я, по-твоему, после этого всего? Так, кусок мяса и ходячая кукла, и ничего во мне нет.
Супесок даже несколько смутился, ощутив на душе странную тяжесть.
– Ну будет, будет, – примирительно промолвил он. – Было да прошло, не вспоминай.
– Что уж теперь, – сказала Мари. – Знаешь, я столько раз хотела… Думала, в пруд брошусь, да духу не хватило, – вроде бы по ее бледной щеке скользнула слеза, но Супеску это могло и показаться в сумерках. – Так и жила себе, как заводной человек императора Рудольфа. А Андрей… Он просто увидел во мне то, что из меня не выбили. И сказал, что нормальная, хорошая жизнь есть даже для такой твари, как я.
Вот теперь она действительно заплакала и, насколько мог судить Супесок, совершенно искренне. И, вспомнив единственный известный ему способ утешения плачущих женщин, бывший глава охранного отделения не замедлил применить его на практике.
Утром, когда Андрей вышел завтракать, Супесок осведомился:
– Доктор, а вы слышали когда-нибудь о заводном человеке императора Рудольфа?
Андрей неопределенно пожал плечами.
– Когда-то давно слышал. Вроде была у амьенского императора механическая кукла в рост человека… Парфен, а что это у вас в волосах, сено, что ли?
Тем же вечером Шани получил телеграмму, в которой было всего два слова: «Лис приручен». Император неспешно разорвал серый бланк на мелкие кусочки и довольно промолвил:
– Ай да Мари! Ай да сукина ты дочь!

* * *

По всей видимости, ее избавитель был весьма высокопоставленной персоной.
Марьям устроили в передвижном госпитале, где желтолицый узкоглазый доктор родом с востока принялся вдумчиво вправлять и собирать то, что в истерзанном теле Марьям еще можно было собрать и вправить. Когда его цепкие пальцы стали возиться в ране под ребром, Марьям на какое-то время потеряла сознание – слишком велика была боль.
– Знаешь, как учат костоправов на Дальнем Востоке?
Голос был довольно приятный, хотя аальхарнский акцент придавал родному языку Марьям режущую чеканность. Открыв глаза, она увидела своего светловолосого спасителя – тот сидел напротив койки Марьям, и доктор перебинтовывал ему плечо.
– В кожаный мешок помещают глиняную круглую вазу и затем разбивают. Задача костоправа – собрать вазу, не открывая мешка. Потом собранную и склеенную вазу разбивают еще раз. И собирают снова. И разбивают в последний раз.
Марьям посмотрела на свои руки – они были заключены в уродливые клетки из гипса и металла, но боли почти не ощущалось. Доктор закрепил повязку двумя тонкими скобками, и блондин принялся осторожно натягивать рубашку.
– Зачем? – спросила Марьям. – Зачем вы меня забрали?
Блондин застегнул последнюю пуговицу, и доктор помог ему справиться с перевязью.
– Затем, что ты моя, – слова были сказаны веско и очень уверенно, и Марьям готова была поклясться, что акцент в голосе исчез. – И больно больше не будет, обещаю.
Мари открыла глаза и некоторое время вслушивалась в шорох дождя за окном. Старая примета не подвела – если дзёндари снилось прошлое, то это было к дождю или снегу. Супесок, лежавший рядом, что-то пробормотал во сне, Мари тихонько выскользнула из-под одеяла и неслышно принялась одеваться.
Обычно Андрей засиживался допоздна, читая книгу или размышляя о чем-то своем. Вот и сейчас в его комнате горела лампа, Мари тихонько постучала в дверь и осторожно заглянула внутрь. Андрей сидел за столом над толстой книгой в дорогом окладе. Увидев Мари, он улыбнулся и приглашающе поманил ее:
– Заходи.
Мари осторожно прикрыла за собой дверь и устроилась на лавке напротив Андрея.
– Не спится? – спросил он.
– Не спится, – вздохнула Мари. – Доктор, вам часто снится прошлое?
Андрей пожал плечами и вложил в книгу закладку.
– Иногда бывает, но я редко вижу сны, – ответил он. – А тебе приснилось прошлое?
Мари кивнула и обхватила себя за плечи.
– Да, – прошептала она. – Плохое прошлое. Ну да Змеедушец с ним, – Мари вздохнула и энергично потерла себя по щекам. – Спится и снится, просто мне вдруг стало не по себе… Вы извините, что я вам помешала.
Андрей улыбнулся и ласково взял ее за руку.
– Ты нисколько не помешала. И я вижу, что тебя что-то тяготит. Рассказывай.
Мари помолчала, а потом промолвила:
– Доктор, вы ведь хотите ее освободить?
На следующее утро почтовый дилижанс уже вез Супеска, Андрея и Мари в Чевыч – там им предстояло сесть на поезд и отправиться в Масму, первый действительно важный населенный пункт на пути в столицу.
Андрей упирался недолго. Возможно, он просто поверил Мари и Супеску, которые убедили его в том, что Нессе ничто не угрожает, – будь иначе, он бы и шагу не сделал прочь из дома, однако он уже успел признать себя Заступником и начать проповеди, и с Нессой не случилось ничего плохого.
Супесок искренне радовался тому, что доктор в конце концов раскачался для продолжения пути. Сколько можно сидеть на месте и ждать охранного отряда, когда надо вербовать сторонников и идти в столицу! Мари хранила молчание, являя прямо-таки идеал аальхарнской женщины – тихой, красивой и немногословной, и Супесок пару раз посмотрел на нее с пристальным интересом. В жены, конечно, он ее брать не собирался, но в официальные любовницы – почему бы и нет?
Проводник поезда проштамповал билеты кусачками и низко поклонился Андрею:
– Благослови, Заступник.
Андрей смущенно обвел его голову кругом и пошел за Супеском в выделенное им купе. Мари уже накрывала там завтрак на откидном столике: сыр, фрукты, вяленое мясо и две бутылки неплохого загорского вина. Супесок зашвырнул их немудреные пожитки на верхнюю полку и поинтересовался, откуда еда.
– Все лежало на столе, – ответила Мари и протянула Андрею карточку. – Это для вас.
В карточке было написано, что начальник поезда считает за честь приветствовать Заступника в числе своих пассажиров и готов исполнить любую его просьбу. Андрей скомкал карточку и убрал ее в карман: ему стало очень неловко.
– Готовьтесь, доктор, – сказал Супесок, усевшись за стол и лихо выкрутив пробку одной из бутылок. – Мы едем из диких краев Загорья в район культуры и цивилизации, а там в вас узнают ссыльного врача императора и начнут задавать вопросы.
Поезд издал хриплый свист, что-то впереди содрогнулось и заворчало, и вагон, мягко оттолкнувшись от перрона, поплыл вперед.
– Кто начнет? – спросил Андрей.
Мари, взявшая на себя роль официантки, подала ему сыр с ломтиками фруктов на маленькой тарелке. Настоящий восточный фарфор, очень дорогой: начальник поезда явно ничего не жалел для своих гостей.
– Как кто? – удивился Супесок. – Люди. Это в Загорье народ читает только последнюю страницу газеты, где анекдоты. А Маема – город развитой, да и все Заполье, можно сказать, центр культуры. И там о попытке переворота все слышали. И портрет ваш вместе с сообщением о ссылке в газетах видали. Так что готовьтесь, доктор.
За окном тянулись унылые серые холмы, почти сливавшиеся на горизонте с дождливым небом. Андрей смотрел туда, где за дождевой пеленой начинала зеленеть тонкая полоса запольских земель, и думал о том, какая у них подобралась интересная компания: воскресшее божество, раскаявшаяся блудница и перековавшийся гонитель веры, ну или кого там Супесок гонял по долгу службы… Интересно, подумал Андрей, а кого и откуда сослали на Землю двадцать пять веков назад? Продвинутые технологии на взгляд профанов неотличимы от магии – вот и элементарную методику точечного массажа сердца загоряне приняли за воскрешение мертвеца…
Андрею стало грустно. А потом сквозь эту грусть пробилось упрямство и решимость двигаться дальше и выше. Кто бы ни был сослан тогда на Землю, он не сидел сложа руки.
К вечеру поезд прибыл в город Чеквеч на границе Загорья. На перроне бурлила огромная людская толпа, в которой франтовские сюртуки загорян соседствовали с пышными юбками и расшитыми жилетами крестьян Заполья. Поезд приветствовали радостными криками, и в серое вечернее небо полетели бело-голубые шарики. Мари и Супесок одинаково согласованными движениями вынули из карманов парные пистоли и сняли их с предохранителей. Дверь купе скользнула в сторону, и внутрь заглянул загорянин в щегольском народном костюме, с форменным кепи на голове. «Начальник поезда», – подумал Андрей и спросил:
– Что-то случилось?
Начальник снял кепи, обнажив лысину с «заемами», и с невероятным почтением промолвил:
– Мой господин, народ вас встречает. Просят хоть одним глазком взглянуть на вернувшегося Заступника.
– А, ну это хорошо, – громко и уверенно произнес Супесок, давно уже взявший на себя роль главного. – Сейчас мы выйдем. Сколько продлится стоянка?
– Четверть часа, – уважительно ответил начальник поезда, – но для Заступника мы можем ее продлить на нужное время.
Когда Андрей вышел на перрон, ликующая толпа затихла, вглядываясь в него и пытаясь понять, имеет ли что-то общее этот скромный человек в дешевом дорожном костюме со всемилостивым Заступником, изображенным на фреске в храме, а потом взорвалась воплями чистого беспримесного восторга и счастья: Андрея узнали.
– Люди, люди, – улыбаясь, промолвил Андрей. – Да, это я.
Крики стали еще громче – так было практически всегда с того момента, как Андрей начал свой путь в качестве вернувшегося божества. Он поднял руки, и толпа тотчас же затихла, видя, что Заступник собирается говорить, и не желая пропустить ни единого слова.
– Благословляю вас и ваших близких на долгую жизнь, счастье и любовь, – сказал Андрей. – Живите по совести, не творите дурного, наполняйте каждый день добрыми делами. Пусть с вами всегда будут благодать и покой.
Пожилая женщина в расшитом синими цветами сарафане, стоявшая в первом ряду, заплакала.
– На все воля твоя, господин, – промолвила она с певучим запольским выговором. – Все примем от тебя: и милость, и немилость.
– Это не моя воля, – сказал Андрей, подойдя к ней. Рука словно сама по себе обвела ее лоб кругом. – Вы, люди, живете на своей земле. На своей родине. Ваша жизнь в ваших руках. Какой она будет, зависит от вас. Вы – хозяева и своей страны, и своей жизни.
Ох, как его слушали! Уже потом Андрей узнал от Супеска, что в Заполье всегда были сильны позиции противников новой власти Аальхарна.
– Государство, которое вы сейчас называете властью, должно работать на ваши интересы, – продолжал Андрей. – Заботиться о вас, защищать вас, а не снимать шерсть вместе со шкурой. И если государство служит только себе, игнорируя народ, то вы, люди, имеете полное право призвать власть к ответу, а то и сменить ее.
Его последние слова потонули во взрыве одобрительных воплей. Супесок, стоявший на подножке, довольно кивал. И, конечно, он не видел, как Мари, глядя то на Супеска, то на Андрея, тихонько улыбалась чему-то своему.

* * *

Маема оказалась действительно культурным городом, пусть и не очень большим. По пути в гостиницу, где Заступнику с друзьями заботливые верующие уже успели приготовить номера, Мари насчитала три библиотеки и восемь храмов классической архитектуры, главную улицу освещали электрические фонари, и на каждом углу продавался «Столичный вестник в Заполье». Культурой и просвещением здесь занимались серьезно.
Впрочем, Мари было не до красот города. Устроившись в своем номере, крохотной комнатке, в которую с превеликим трудом втиснули кровать и столик с зеркалом, Мари приступила к выполнению следующей части своего плана.
На столике, по гостиничному обыкновению, лежала тощая стопка бумаги и стояла чернильница – на тот случай, если постояльцу вдруг вздумается написать кому-нибудь. Усевшись на кровать и придвинув к себе лист, Мари некоторое время выравнивала дыхание и разминала правую руку, а затем обмакнула в чернильницу перо и принялась писать – аккуратными каллиграфическими буквами с резким подчеркиванием гласных.

«Здравствуй, Марьям! 
Смею надеяться, что, несмотря на твое предательство, у тебя все хорошо, и ты нашла свое счастье в службе новому господину…» 

…Андрей опустил руку с письмом и взглянул на Мари. Судя по выражению его лица – очень несчастному и разочарованному – все вышло так, как нужно.
– Марьям – это ты? – спросил он глухо.
– Да, – ответила Мари. – Так меня назвали при имянаречении…

«Хотя мы и расстались, я смею надеяться, что ты выполнишь мою маленькую просьбу. Сама понимаешь, я не могу писать Супеску напрямую. Передай ему, пожалуйста, что я принимаю его предложение перемирия. Я, со своей стороны, гарантирую ему полное помилование и тридцать тысяч на его личный счет в Морском банке, если он не изменит своего решения и передаст доктора Андерса в руки правосудия сразу же, как только вы пересечете границу столичного округа. Восстановить его в прежней должности не представляется возможным, однако полагаю, что его вполне устроит место в управляющем совете Приморья. Еще раз надеюсь, что у тебя все хорошо. Остаюсь твоим искренним, верным и любящим другом, милая моя дзёндари. Ш. Т.». 

У Андрея дрожали губы. Он выронил лист бумаги и закрыл лицо ладонями. Мари подняла письмо и аккуратно сложила его по линиям сгиба.
– Я не могла не показать вам, – сокрушенно произнесла она и, присев на корточки рядом с креслом Андрея, сочувствующе дотронулась до колена доктора. – Доктор, я не знала…
– Христа продали за тридцать монет, – вздохнул Андрей. Мари решила не уточнять, кого он имеет в виду. – Меня оценили подороже… Поверить не могу.
– Доктор… – Мари всхлипнула. Сейчас она в самом деле чувствовала огромную жалость к этому наивному и бесконечно доброму человеку. – Хотите, я с ним расквитаюсь?
Андрей издал тихий стон боли, словно физически ощущал тот предательский нож, который ему вонзили в спину. Мари протянула руки и взяла его ладони в свои. Глаза Андрея влажно блестели, он тяжело дышал, словно ему не хватало воздуха.
– Доктор…
– Ничего, Мари, ничего, – выдохнул Андрей едва слышно. – Это пройдет.
– Вам плохо? Сердце? – Мари вскочила и кинулась к кувшину на прикроватном столике, наливая воду в высокий бокал, она заметила, что у нее тоже дрожат руки. – Вот, попейте… Сейчас попустит, сейчас.
Андрей отпил глоток и опустил бокал на пол. Мари села на ковер рядом с креслом и снова взяла доктора за руку, глядя на него огромными испуганными глазами.
– Как же так, Мари, – сокрушенно произнес Андрей, глядя в одну точку и обращаясь, в общем-то, не к девушке. – Как же так, мы ведь столько вместе прошли… Послушай, может быть, это подделка? Провокация?
Мари развернула письмо и некоторое время вглядывалась в ровные строчки и резкие росчерки подписи.
– Нет, это не подделка, – сказала она. – Это почерк императора, я точно знаю.
– Может, провокация? – с надеждой спросил Андрей. А он далеко не так наивен, как можно полагать, подумала Мари и ответила:
– Не знаю, доктор. Но посмотрите, как Парфен себя ведет. Он ведь прекрасно знает, что вашей дочери грозит смертельная опасность, и, тем не менее, усердно толкает вас в столицу… Зачем ему это? Зачем он вас подталкивал выступить с проповедью в Чеквече? Это же подстрекательство к мятежу, нас всех прямо там могли арестовать…
– Да… – сокрушенно кивнул Андрей. – Да, ты права…
– Мерзавец, – промолвила Мари. – Решил рассчитаться с Торном вашей головой… Доктор, что же нам делать?
Они ничего не успели решить: из коридора донесся шум, грохот и крики. Андрей и Мари вскочили, но не сделали и шагу, как дверь распахнулась, и в комнату вбежал Супесок с неведомо откуда раздобытой саблей в руке.
– А, все тут, – тяжело дыша, произнес он. – Бежим! Нас арестовывать пришли!
– Нас? – переспросил Андрей. – А не ты ли пришел-то?
Супесок посмотрел на Андрея как на повредившегося умом. Мари небрежным жестом вытянула гибкий восточный клинок, который носила обернутым вокруг талии на манер ремня, и плавно выступила вперед, закрыв собой Андрея.
Из коридора заорали дуром:
– Заступника забирают! На помощь! Верующие в Бога истинного, сюда!
– Что вы стоите-то? – вскрикнул Супесок. – Бежим! Там охранный отряд, те еще головорезы!
– Уже, – обреченно промолвил Андрей. – Быстро же вы справились, Парфен…
– Доктор, Змеедушец вас забери, я не пойму, о чем вы толкуете! – Супесок шагнул вперед и схватил Андрея за руку. – Идемте! Потом посмотрим, кто из нас сошел с ума!
В тот же миг клинок Мари тупым концом прильнул к его шее, и дзёндари понадобились бы доли секунды, чтобы развернуть его лезвием.
– Не так быстро, милый, – прошипела Мари. – Что, нашел себе высокого покровителя? В Приморье собрался? – И уже Андрею: – Доктор, скорее в коридор. Там боковая лестница, вниз и на улицу. Быстрее!
Андрея не надо было просить дважды. Он выбежал из комнаты, и Мари оставалось надеяться, что охранный отряд пока еще удерживает внизу служба порядка гостиницы и постояльцы, что сбежались защищать Заступника.
– Стерва! – прошипел Супесок, осознав, что дзёндари сумела-таки его подставить. – Я так и знал, что ты врешь!
И он молниеносным движением ушел в сторону и нанес удар.
Мари поняла, что сейчас ей предстоит биться действительно не на жизнь, а на смерть: Супесок в свое время был пятым клинком столицы, а это и в самом деле много значило. Впрочем, техника боя, которой дзёндари владела с детства, превосходила умения Супеска на порядок, и теперь тот с величайшим трудом оборонялся против своей гибкой и ловкой противницы, которая с небрежной легкостью наносила ему легкие удары со всех сторон, не позволяя даже дотянуться до себя. Мари словно дразнила его, и, в конце концов, эта борьба вывела Супеска из равновесия. Кровь ударила ему в голову, и он стал совершать ошибку за ошибкой. Это неминуемо привело бы его к гибели, однако нанести смертельный удар Мари не успела.
Дверь вышибли, и в комнату вломился до зубов вооруженный охранный отряд. Сторонники Заступника задержали профессиональных охранцев ненадолго.
– Ни с места! – закричала Мари, прекрасно понимая, что у них нет приказа брать сообщников Андрея живыми. – Я личная посланница императора! Стойте!
Это возымело определенное действие – стрелять в нее не отважились, впрочем, с Супеском церемониться не стали и тотчас же ударили прикладом по голове. Тот со стоном свалился на скомканный ковер, и командир отряда приказал его связать. Мари хмуро убрала свой клинок и спросила:
– Как вас зовут, капитан?
– Антель, – мрачно ответил командир, разглядывая девушку и мысленно сличая с выданной ориентировкой. – Посланница императора, значит?
– Агент личной охраны, – сказала Мари и вынула из кармана жилета металлический жетон. – Вот, удостоверьтесь.
Антель взглянул на жетон и отдал Мари честь, как старшей по званию. Супесок завозился, приходя в себя, и пробормотал что-то матерное.
– Капитан Антель, у меня особое задание его величества, – промолвила Мари, презрительно глядя, как Супеска поднимают на ноги и для порядка несколько раз огуливают дубинками по хребту. – Забирайте рыжего и отправляйте в столицу. Новые лычки за него я вам гарантирую. А поимка доктора Андерса, которого именуют Заступником, это целиком и полностью моя задача. Я действую в рамках плана, разработанного лично государем, и не могу допустить постороннего вмешательства.
Антель козырнул еще раз.
– Так точно, агент.
Мари вздохнула и одобрительно похлопала того по плечу.
– Удачи, друг мой.
Она прошла по комнате и выглянула в открытое окно, оценивая высоту здания, а затем легко вспрыгнула на подоконник и неслышно соскользнула вниз. Третий этаж, только и подумал капитан, разобьется ведь к Змеедушцевой матери. Однако, когда он высунулся из окна, то не увидел на мостовой ожидаемого трупа – да и самой девушки тоже не увидел. Ночная улица была абсолютно пуста.
– Действительно агент, – с уважением промолвил капитан и, посмотрев на Супеска, сурово приказал: – Кантуйте голубчика.

* * *

– Вам лучше остаться.
Артуро готов был костьми лечь, лишь бы государь после ранения остался в постели и никуда не пошел, однако он прекрасно знал, что его не переупрямить.
– У меня заседание Государственного совета, – произнес Шани. – Артуро, ну вы же понимаете…
– Ну и потерпело бы оно несколько дней, – проворчал Артуро, помогая императору надеть сюртук.
– Не потерпит и дня. Освальд сегодня вернулся из Загорья… Был там с инспекцией по заводам, ну и нашего Заступника видел. Разговаривал с ним и, похоже, уверовал.
– Он не Заступник, – с несокрушимой уверенностью сказал Артуро и протянул Шани медицинский планшет. – Он самозванец и мошенник. Вы плохо выглядите, сир. Примите лекарство.
Шани посмотрел на него с выразительной грустью, словно хотел сказать какую-нибудь банальность вроде того, что от разбитого сердца лекарства не существует, но, разумеется, ничего не сказал и просто принял планшет.
– Как же, по-вашему, этот мошенник на глазах честного люда вознесся на небеса?
Артуро пожал плечами.
– Не знаю. Но это наверняка был какой-то трюк. Химический опыт. Нечто, связанное с электричеством. Да что угодно! – в конце концов, пылко воскликнул он. – Я ему не верю!
Планшет едва слышно пискнул, вводя строго выверенную дозу препарата. Шани убрал его во внутренний карман сюртука и медленно стал застегивать пуговицы.
– Что Несса? – спросил он.
Артуро фыркнул. Будь его воля, он бы эту распутницу, как в старые времена, вымазал бы в дегте, обвалял в перьях и прогнал из города палками, чтоб прочим не в меру шустрым неповадно было. Хорошая компания подобралась: шлюха и аферист… Яблочко от яблоньки недалеко катится – так и в Писании сказано, и жизнью доказано уже не раз.
– Уже в доме на Кивеля, – нарочито скучным тоном сообщил Артуро. – Начальник тамошней охраны телеграфировал о благополучном прибытии.
К месту дуэли он успел в самый последний момент – когда амьенский шпион уже упал на землю с простреленным глазом. Его труп, кстати, Артуро и прибирал: вернул в прежнюю могилу на поле самоубийц – ему в этом почудилась определенная ирония. Теперь пес уже не поднимется.
– Спасибо вам, – с печальной сердечностью ответил император. – Не знаю, что бы я без вас делал.
– У меня мать была гулящая по молодости, – вдруг откровенно поделился Артуро. – А папаша, покойник, быстро ее к порядку приучил. Пошел вожжи взял, да так поперек спины отходил, что она седмицу встать не могла. А как встала, так и думать позабыла, как на левую сторону смотреть, – Артуро криво ухмыльнулся, и его глаза очень неприятно сверкнули. – Дрянь рыжая, – добавил он и больше не стал развивать тему, а Шани решил не задавать вопросов. Похоже, тут у каждого была своя рыжая дрянь.
Министры Государственного совета дружно поднялись со своих кресел при появлении Шани в Большом зале. Уверовавший Освальд, сидевший поодаль, замедлил оторвать задницу от кресла – впрочем, это было не настолько нарочито, чтобы вызвать какие-то вопросы. Артуро аккуратно подставил императору изящное маленькое кресло и, дождавшись, когда господин устроится за столом, встал чуть поодаль.
– Господа, мне сегодня нездоровится, поэтому прошу вас оперативно и организованно решить все вопросы, вынесенные на обсуждение, – глухо произнес Шани и придвинул к себе заготовленную папку с документами по повестке дня. Примерно полчаса Артуро слушал доклад министра финансов и торговли о развитии рынков сбыта аальхарнского металла на Восточных островах. Шани подписал нужные документы, и министр поспешил раскланяться – подхватил портфель и помчался прочь. Затем по повестке выступал Освальд и долго и нудно рассказывал о результатах инспекции своей отрасли, изредка поглядывая в свои бумаги – нужную информацию он знал практически наизусть. Его слушали вполуха, прекрасно понимая, что это только начало, и о главном Освальд пока молчит. Наконец, он сложил бумаги в стопку и натянутым тоном произнес:
– Сир, я хотел бы также упомянуть о своей встрече с Заступником и задать вам как главе государства несколько вопросов.
– Разумеется, – кивнул Шани, и ободренный Освальд продолжал:
– Государь, господа министры, я узнал его. Это действительно тот самый человек, которого двадцать лет назад инквизиция и государь Луш осудили на казнь на костре. Я участвовал в работе трибунала, видел обвиняемого и теперь узнал. Это именно он.
– Его судила светская власть, – уточнил Шани. – Причем судила по закону. Инквизиция просто передала дело в государев суд.
– Я помню, сир, – кивнул Освальд, – но этот человек не похож ни на еретика, ни на самозванца. Он исцеляет людей словом и прикосновением. Его проповеди действительно трогают за душу. Еще ему благоволят многие представители загорского дворянства.
– Дворянства как такового уже не существует, – подал голос министр обороны Берг. В столице, не обинуясь, говаривали, что у него вместо мозгов солома, да и той мало. – А если всяким штафиркам угодно слушать какого-то полоумного, то надо, сир, как в старые времена: собрать и сжечь, чтоб другим неповадно было.
– Благодарю вас, Берг, за прямоту, – произнес Шани, – но времена изменились. Скажите, Освальд, вы действительно убеждены в том, что загорский проповедник и есть Заступник?
– Это ваш бывший лекарник, доктор Андерс. Это я гарантирую.
Министры зашептались, поглядывая в сторону императора весьма выразительными взглядами. Тот молчал, что-то прикидывая в уме.
– И вы поверили? – презрительно ухмыльнулся Берг. – Мало того что этот мерзавец беглый каторжник, так еще и возносит хулу на Заступника и государя! В кандалы его, подлеца, вот и весь разговор!
– Я тоже так думал, господа, – произнес Освальд, – пока не увидел чудо. На моих глазах он воскресил умершего ребенка. С кандалами не вышло: охранный отряд тоже… уверовал.
Министры ахнули и заговорили уже в голос. Поднялся совершенно безобразный гвалт: Освальд обвинял всех в тупоумии и невежестве, Берг грохотал кулачищем по столу, прямо и нецензурно высказывая свое мнение о клеветнических измышлениях безмозглых штатских, министр образования и науки Микош голосил, что оживление мертвеца невозможно, и тут сплошной обман и подлог, а глава медицинского ведомства Кешш вкрадчиво интересовался, не спятил ли многоуважаемый Освальд с ума, что поверил в подобную чушь, ересь и не сказать во что еще. Некоторое время Шани с усталым выражением лица слушал гневные выкрики, уместные скорее в портовом притоне, чем во дворце, а затем очень спокойно и очень тихо спросил:
– Господа, вам нравится страна, в которой мы живем?
Министры моментально умолкли и уставились на государя с видом малышей, которых родители застали за дракой в детской.
– Как можно, сир, – медоточиво пропел Микош, – как можно не любить нашу родину?
Прочие господа закивали, а Берг снова стукнул кулаком по столу и проревел тем голосом, который вводил в ужас амьенские войска на высотах Гвельда:
– Любим, сир! Голову за нее сложим! Да я за Отечество… – И он кратко, но пылко сказал, что сделает с врагами родной страны. После этого врагам оставалось только искренне посочувствовать.
– Очень хорошо, – кивнул Шани. – Я и не сомневался. Любя родину, вы отлично видите, насколько она изменилась. Если раньше этого бедного сумасшедшего уже тащили бы на костер, то теперь его слушают, верят ему… Потому что наша родина заплатила своей кровью за свободу от внешней и внутренней тирании, свободу для каждого из нас. Поэтому, пока этот несчастный не призывает к свержению законной власти, пока он не хулит церковь и веру, я не вижу причин реагировать на него вообще. Пусть его слушают, пусть убедятся, насколько он смешон и глуп. В конце концов, я уверен, что все те, кто так внимает ему сейчас, вскоре поймут, что перед ними обманщик и сумасшедший. Потому что если прежде он был бунтовщиком, то теперь мне ясно, что он безумен, и это уже проблема не охранных отрядов, а кафедры душелечения.
– Правильно, сир! – рявкнул Берг. – Много чести дураку, внимание на него обращать!
– Благодарю вас, Берг, за честность, – кивнул Шани. – Если в этом вопросе мы пришли к согласию, – он обвел министров тяжелым пристальным взглядом, и те дружно закивали, – то предлагаю продолжить заседание. На повестке дня вопрос об академиумах, Микош, мы готовы выслушать ваш доклад.
Когда заседание подошло к концу, и министры, собрав свои бумаги, отправились из дворца в ведомства, Освальд подошел к императору и спросил:
– Сир, но что же делать со сходством? Я клянусь честью, что это тот же самый человек, который двадцать лет назад вознесся на небеса, это именно он, ваш ссыльный лекарник.
Шани безразлично пожал плечами.
– Натура и память, мой дорогой Освальд, частенько над нами шутят. Я уверен, что ваша склонность к разумному анализу событий позволит вам сделать правильные выводы и более не обманываться.
– Разумеется, ваше величество, – мрачно согласился Освальд и покинул кабинет.
Артуро отошел от стены и приблизился к государю.
– Прикажете послать в Загорье группу ликвидации?
Шани криво усмехнулся.
– Что вы, конечно, нет. Не хватало снова сделать из него святого. Пусть проповедует сколько ему угодно. Есть ли вести от Мари?
– Пока нет. Но внедрение прошло успешно.
Артуро терпеть не мог дзёндари императора, но сдержанно признавал ее мастерство. Какая все-таки умница – предложила втереться в доверие к самозванцу, разыграть перед ним кающуюся грешницу и разрушать планы изнутри. Судя по телеграмме, присланной императору несколько дней назад, наивный дурачок купился на незамысловатую наживку. Артуро даже пожалел, что не сам придумал такой прекрасный план.
– Как только они ее не раскусили, – сказал Артуро. – Ладно самозванец, но Супесок-то вроде поумней. Чтобы дзёндари смогли так легко ранить и пленить…
– Всем хочется одержать победу над великим противником, – произнес Шани, выходя вместе с личником в коридор. – Иногда хочется настолько, что глаза перестают видеть лежащее прямо на поверхности.
Артуро пожал плечами.
– Не знаю. Я не такой.

Глава 11
Бог приходит в город

– Мы требуем, а не просим! – Оратор, влезший на опору фонарного столба, был очень молод и еще не избавился от юношеских прыщей, однако это не мешало ему произносить зажигательные речи. Девушки в клетчатых юбках работниц ткацкой фабрики смотрели на него с восторгом.
– Требуем, а не просим! Тре-бу-ем! – закричали из толпы.
Цепочка охранцев, что удерживала толпу на небольшом пятачке набережной, относилась к происходящему без всякого интереса. Крич и Пазум, которых сегодня определили в оцепление, сидели чуть поодаль, под зонтиком уличного кафе, хозяин которого увидел скопление народа и ничуть не прогадал, открыв свое заведение для гостей.
– Доколе власть будет притеснять истинно верующих? – продолжал разоряться прыщавый оратор. – Доколе власть будет игнорировать интересы лучших представителей народа? Даешь выборные органы самоуправления! Даешь полную и неограниченную свободу собрания! Даешь свободную прессу! Мы требуем, а не просим! Пришло время говорить открыто!
– Крич, думал ли ты, что в столице когда-нибудь будет вот такая ерунда? – спросил Пазум и ткнул пальцем в сторону митингующих. – Чудные дела творятся, – и, сложив руки рупором у рта, крикнул оратору: – «Даешь» надо девкам румяным кричать!
Румяные девки из числа зрителей кокетливо захихикали. Крич отхлебнул крепкой пенной браги из своей кружки и пожал плечами.
– Да ну, чудные… Дураков всегда хватало. Это сейчас государь всем все разрешает по доброте душевной, – в доброту его величества Крич верил примерно так же, как в то, что феи дарят детям конфеты за выпавшие зубы, но никогда не забывал, что и у стен бывают уши, – а вот мне отец рассказывал, что при старой власти таких говорунов быстро бы разогнали из пистолей, стреляя на поражение.
– Шли бы лучше работали, – поддакнул Пазум. – Больно умные.
Прыщавый едва было не сверзился со своей верхотуры, но кричать о несправедливости власти не прекратил. Несправедливость… Ведь, наверное, в академиуме учится, а при других раскладах и читать бы не умел, и крестик ставил вместо подписи. Всех плохая власть выучила, накормила, воспитала – жаль, что на свою голову.
В это время откуда-то слева вдруг повеяло крепкими и сладкими духами, и к господам старшим офицерам подбежала бойкая баба в пышном желтом платье и накидке по сезону.
– Тара Вильница, – представилась она и сунула в руки Кричу и Пазуму модные визитки с обрезным краем, – мастерица гильдии проституток.
– Иди отсюда, – сказал Пазум, – мы на работе.
Но мастерица и не вздумала убираться. Она подобрала юбки и втиснулась между мужчинами, малость обалдевшими от подобного напора.
– Господа, – сказала она, – это ведь вы расследовали убийство моей голубки, Милы Квиточек? Изрезал ее белесый изувер…
– Мы, – сразу же подобрался Крич. Видение погон начальника отдела давно поблекло, но все же не утратило своей сладости.
– Вот вам круг святой, он сейчас там стоит! – зашептала проститутка, схватив Крича за рукав и тыча пальцем в сторону митингующих. – Он это, подлец белобрысый! Стоит и ухмыляется, а Милу, девоньку мою, всю ножиком истыкал! Пойдемте! Схватите его, чтоб неповадно было!
Крич мигом отставил пенное и вылез из-за стола. Вильница подхватила его за рукав и потянула к толпе, которая уже слушала другого болтуна.
– Вон он! Вон! Башка белесая торчит!
Крич всмотрелся. Высокого джентльмена, на которого указывала Вильница, пока было видно только со спины. Крич некоторое время изучал его дорогой плащ и почти военную выправку, но когда он сделал шаг, то светловолосый незнакомец словно почувствовал, что за ним следят, и быстро выскользнул из толпы. Крич кинулся за ним, шустро работая локтями, но успел только увидеть, как блондин садится в дорогой открытый экипаж.
На двери красовался аальхарнский герб. Транспорт принадлежал одному из членов Государственного совета, и Крич застыл на месте, прекрасно понимая, что ничего не сможет сделать. Кучер хлестнул лошадей, и экипаж быстро покатил вдоль набережной. Крич проводил его задумчивым взглядом и вернулся за свой столик.
Он все-таки узнал незнакомца. Блондин с военной выправкой передавал ему документы на новое звание: Крич тогда пришел в государственную канцелярию, и… Да что теперь мечтать о погонах, уплыли погоны.
Проститутка и Пазум смотрели на него с одинаково нетерпеливым выражением лиц. Крич сел на лавку и как следует приложился к пенному, а затем многозначительно показал пальцем в небо и сказал:
– Все, некого ловить. Он ушел.
– Что-о? – воскликнула Вильница и уперла руки в бока. – Как ушел? Как это ушел? Вы что, лиходея упустили?! Да как так?!
– Дура баба! – рявкнул Крич. – Ты хоть понимаешь, кто это?
– Кто? – в один голос спросили Вильница и Пазум.
– Привец! – свистящим шепотом ответил Крич. – Личный помощник государя! Дура ты, дерьмом набитая! Ты кого обвиняешь-то?!
– Привец? – таким же шепотом воскликнул Пазум. – Синий Загорянин? Да вы что, да быть не может!
Вильница уперла руки в бока.
– А я говорю, что это он! Я птица битая, меня не проведешь! Я его сразу узнала, сволочь такую! Синий он, голубой… Убийца, душегуб!
Крич не сдержался и закатил ей затрещину. Вильница не возмутилась: за годы работы ей приходилось терпеть и не такое обращение.
– Даже если это он, – начал Крич, – то кто поверит, что сам господин Привец, которого государь отличает, убивает проституток? Кто поверит, что он вообще ходит к проституткам? Да к нему знаешь какие благородные дамы в очереди стоят, отсюда до синего моря! Это ж надо…
– Я не знаю, какие дамы к нему стоят и куда его отличают, – гневно зашипела Вильница, – но он зарезал мою Милочку, как свинью! Да я до государя дойду!
– Не ори! – Крич погрозил ей кулаком. Кулак был действительно впечатляющим, мастерица гильдии проституток мигом умолкла. – Ну как я пойду ордер выписывать? Таких  персон никто не арестовывает. Никогда. И из-за кого? Из-за шлюхи малолетней? Да не смешите…
Вильница помолчала, а потом пустилась в совершенно незаконные и еретические рассуждения о том, что времена пошли сложные, и вполне может статься так, что тот, кто сегодня был личным помощником его величества, завтра может вполне себе стать частным лицом, просто господином Привецом. Всякое случается, и разная каша может завариться.
– Ты баба, тебе про кашу виднее, – сказал Крич. – А про остальные дела, что тебе не по разуму, не рассуждай. Можно до каталажки договориться.
Толпа на набережной, видимо, устала стоять на промозглом ветру, и люди начали расходиться. Крич мысленно пообещал поставить Заступнику большую свечку за то, что сегодня все обошлось без жертв и происшествий. Ну постояли, поболтали и пошли по домам. Болтать законом не запрещено, а в Заполье, говорят, чуть ли не бои идут, и охранцев на вилы подымают. Крич невольно поежился. Вильница вздохнула и пробормотала под нос:
– Ничего-ничего. Выведут тебя на чистую воду.

* * *

Мари догнала Андрея уже за городом: доктор просто брел по дороге, не задумываясь ни о цели пути, ни о пункте назначения. События в Масме стали для него подлинным ударом; Мари думала о том, насколько на самом деле мнимые друзья не доверяли друг другу, если хватило крохотной трещинки, чтобы лодка их дружбы моментально наполнилась водой и пошла на дно.
Она взяла Андрея за руку и повела в сторону трактира, приветливо сиявшего огоньками окон. Жетон, предъявленный охраннику, обеспечил им хорошую комнату и ужин. Погасив лампу и устроившись на койке, Мари искренне понадеялась, что клопы кусаться не будут: больше всего ей сейчас хотелось выспаться, а затем спокойно обдумать дальнейший план действий.
В газетах об их приключениях написали уже на следующий день. «Столичный вестник» перековался довольно быстро: видимо, после заседания Государственного совета его владельцы и сотрудники получили свою пресловутую трехведерную скипидарную клизму. Если прежде Андрея величали Заступником и истинным богом, то теперь свободная пресса задавалась ироническим вопросом, доколе беглый каторжник и негодяй из негодяев будет испытывать терпение властей и вводить в соблазн мирных и верных отечеству граждан.
Называя «Вестник» листком для подтирки, Шани был недалек от истины: упрямые по своей натуре заполяне разоблачительных статей не читали. Отряд капитана Антеля был окружен и уничтожен, а Супесок скрылся в неизвестном направлении. Впрочем, направление было неизвестно разве что местным силам правопорядка: Мари прекрасно знала, что Супесок движется прямо к ним, и у него хватит ума вычислить местонахождение Андрея и дзёндари.
– Вы должны его опередить, доктор, – сказала Мари. Андрей оторвался от немудреного обеда (он ел через силу, и Мари подумала, что скоро придется кормить его с ложечки, как ребенка) и спросил:
– Зачем?
– Чтобы у вас и у Нессы была хоть какая-то возможность спастись.
Андрей не ответил. Мари видела, что он и так готов упасть в ноги императору ради спасения дочери. Конечно, Шани ничего с ней не сделает, ему тоже нужны пути отступления, но эту простую мысль Андрей больше не воспринимал. Умом понимал – но не принимал сердцем.
Некоторое время он молчал, ковыряя вилкой рагу, и Мари уже перестала надеяться на ответ.
– И как его опередить? – спросил наконец Андрей, исподлобья взглянув на Мари. В сиреневом взгляде не было ничего, кроме бесконечной усталости, Мари вздохнула и взяла Андрея за руку.
– Доктор, чего вы хотите?
Андрей печально усмехнулся.
– Я устал. Устал и очень разочаровался. Чего хочу… – Он пожал плечами и перевел взгляд в окно. – Забрать Нессу и уехать как можно дальше. В Амье, на острова, куда угодно. Где нас не знают и ничего этого не будет.
– Тогда встретьтесь с императором и предложите ему перемирие. Он на это пойдет, чтобы избежать беспорядков в стране. Супеска арестуют, а вы уедете и будете жить спокойно.
Некоторое время Андрей пристально рассматривал Мари. Ей подумалось, что, будь на месте доктора кто-нибудь похитрее, он непременно задал бы вопрос, откуда она знает, на что пойдет император. Однако Андрей не был ни хитрым, ни изворотливым – и, скорее всего, именно эта простота и погубила все планы дзёндари.
– Нет, – ответил он коротко. – В меня верят. Мне верят. Я не могу отступить.
Мари подумала, что крепко ошиблась. Это была не простота. Это было упрямство.
– И дурь несусветная, – добавила она на амьенском. – Что ж, доктор, тогда наш путь продолжается.

* * *

Вот как освещает дальнейшие события академический учебник «Еретики и ереси в новейшей истории Аальхарна».
Доктор Андерс в сопровождении Мари прибывает в Кеддар. Ему навстречу выходит большая часть города, люди несут храмовые знамена и святые дары. Лже-Заступник исцеляет троих неизлечимых больных. Охранный отряд, который намеревался арестовать Андерса, вступает в перестрелку со сторонниками доктора, потери несут обе стороны. В городе начинаются массовые беспорядки, здание управы Кеддара и охранное управление разгромлены. В центральном храме доктор читает проповедь с призывом к миру и порядку и еще раз называет себя Заступником истинным.
В столице массовые волнения. Группа сторонников Андерса пикетирует здание Государственного совета с требованиями прекратить преследование Заступника и начать либерализацию власти. Повсеместно проходят стихийные митинги и выступления. Патриарх Кашинец с амвона кафедрального собора столицы обвиняет императора в ереси. Охранные отряды и группы внутренних войск приведены в полную боевую готовность.
В Клинте объявляется Парфен Супесок. Авантюриста приветствуют спущенными знаменами, глава города возлагает ему на голову белый венок борца за истинную веру. Супесок объявляет себя первым апостолом истинного бога на земле. В Клинт вводятся внутренние войска; Супесок пленен и повешен в тот же день на главной площади города. В Клинте проводятся массовые аресты.
В день Залесской иконы Заступника доктор Андерс приходит в Кавзин, освящает обновленную икону и говорит, что столица будет следующим, и последним пунктом его пути.
Предположительно именно в Кавзине он был отравлен.

* * *

Несмотря на десять прожитых здесь лет, Мари не любила столицу и не могла заставить себя ее полюбить. Вот и теперь, неслышно шагая по ночным улицам, она размышляла о том, что этот великолепный город так и не стал для нее родным. Впрочем, сейчас он спал и был почти красивым. Молчали сонные дома, свет фонарей размазывался в лужах, и было невероятно тихо, словно город вымер. Мертвым сном спали дворяне и рабочие, интеллигенция и духовенство, пьяницы и дворовые собаки, и отсутствие людской толпы делало столицу почти симпатичной. На одной из афишных тумб Мари увидела наполовину оторванный плакат, призывавший поддержать истинную веру, дождь стремительно размывал буквы, отпечатанные дешевой краской в дешевой типографии.
Миновав Морскую улицу, Мари вышла на площадь Победы и некоторое время рассматривала молчаливую громаду дворца, а затем побрела вдоль ограды, иногда задумчиво дотрагиваясь до витых металлических прутьев. Казалось, здание смотрит на нее темными провалами окон и следит, куда же она направляется. Выйдя к Восточным воротам, Мари коснулась очередного завитка на решетке и стала ждать. Вскоре в одном из окон засветился тусклый алый огонек, а ворота щелкнули замками и распахнулись.
Только оказавшись во дворце, Мари ощутила, насколько устала и продрогла. Стянув насквозь промокший плащ, она стала подниматься по боковой лестнице на третий этаж. Освещения в коридорах дворца не было, но путь к Красному кабинету она бы нашла и на ощупь. А если бы кто-то бодрствовал в этот час и вышел за дверь, то почувствовал бы только дуновение воздуха на лице, не увидев самой девушки.
Густо-красная полоса света выбивалась в коридор из-под двери кабинета. Мари сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, пытаясь справиться с сердцебиением, а затем вошла внутрь – словно нырнула с головой в прорубь.
– Я не ждал тебя так быстро, – судя по всему, Шани, сидевший в излюбленном углу с книгой, спать сегодня не ложился. – Садись.
Мари послушно опустилась в кресло напротив, пятная дорогой шелк и золотые нити обивки своими видавшими виды штанами. Некоторое время они с императором молча смотрели друг на друга, и Мари заметила, что за несколько недель, которые прошли с момента их последней встречи, ее хозяин очень похудел и как-то сдал, что ли. Черты осунувшегося лица стали строже и резче, под глазами и на щеках залегли глубокие тени, а постоянный энергичный огонек, придававший взгляду силу и обаяние, погас, оставив лишь тьму и усталость.
– Не смотри на меня так, я смущаюсь, – усмехнулся наконец император. – С тобой все в порядке, ты здорова?
Мари подумала, что, должно быть, действительно выглядит не очень.
– Да, – кивнула она и принялась рассматривать собственные руки. – Да, я здорова, спасибо.
– Рассказывай, что там Андрей.
Мари улыбнулась уголками губ.
– Почти все кончено. Сейчас спит в «Луне и черпаке» в промзоне, завтра планирует идти на встречу с вами.
– Дойдет?
– Дойдет.
– Ну и хорошо, – кивнул Шани. – Пусть дойдет, и покончим с этим, – он взглянул Мари в глаза и спросил с искренней заботой: – У тебя действительно все в порядке?
Мари вдруг увидела себя со стороны: сознание словно раздвоилось, показав ей постороннюю девушку, которая съежилась в кресле и плачет, обхватив себя руками за плечи.
– Я не знаю, – произнесла эта посторонняя девушка. – Я в самом деле не знаю.
Шани сочувствующе дотронулся до руки Мари, и дзёндари словно прорвало: не в силах справиться с нахлынувшими эмоциями, она сползла с кресла на ковер и зарыдала взахлеб.
– Пожалуйста, – выговорила Мари сквозь слезы. – Пожалуйста, позволь мне дать ему противоядие. Пускай он не бог, пускай он кто угодно, но я не хочу, чтобы он умер. Он слишком добрый, слишком хороший, чтобы умереть… Я дам ему лекарство, он успеет поправиться. Он вообще ничего не поймет…
Шани отложил книгу, лежавшую на коленях, и, оставив кресло, некоторое время стоял рядом с Мари, задумчиво гладя ее по влажным волосам, а затем, когда девушка почти успокоилась и перестала плакать, вдруг резко намотал ее косы на кулак и вздернул вверх. Мари была настолько поражена, что даже не вскрикнула, хотя ей было очень больно.
– Если он будет жить, милая, то все рухнет к Змеедушцевой матери, – прошипел Шани ей на ухо. – Я не хочу новой гражданской войны и тем более не хочу умирать из-за какого-то еретика. Пусть он сдохнет, и те, кто ждет чудес, ничего не получат.
Он отшвырнул дзёндари на пол и повторил:
– Пусть он сдохнет. Его сюда никто не звал.
Некоторое время Мари лежала на ковре, ничего не слыша сквозь буханье крови в ушах, а потом подняла голову и посмотрела на Шани.
– Неужели тебе не жаль? – спросила она.
– Жаль, – вздохнул Шани и протянул ей руку. – Поднимайся.
Прикосновение к сухой и горячей ладони словно прострелило Мари легким разрядом электричества. Несколько томительно долгих минут дзёндари и император молча смотрели друг на друга, а потом Мари с горечью произнесла:
– Ты меня спас, но не сделал счастливой.
– Мне искренне жаль, – честно признался Шани. – Мне правда жаль, Марьям.
Он погладил ее по плечам и заметил:
– У тебя одежда мокрая. Переоденешься?
В его голосе звучала абсолютно искренняя забота, словно Шани и в самом деле не хотел, чтобы дзёндари простудилась. Мари отрицательно качнула головой.
– Не стоит. Послушайте, может быть, все-таки…
– Нет.
Мари кивнула. По большому счету, она и не ожидала иного ответа, надеясь, что сегодня ее отпустят с миром и больше ничего не потребуют. Она сделала шаг назад и сказала без эмоций:
– Мы придем завтра к полудню.

* * *

Столица приветствовала Заступника истинного белыми знаменами с золотым кругом. Все церкви звонили в колокола, и священники читали благодарственные каноны. Люди – и истинно верующие, и те, кто сомневался, – высыпали на улицы, так что, несмотря на разгар трудовой недели, работа в городе полностью прекратилась. Заступник шел по улице в сторону центральной площади, и столица послушно следовала за ним.
С самого утра у Андрея болела голова, словно кто-то старательно и методично вбивал в висок звонкий гвоздик. «Сегодня все закончится», – думал Андрей со странным облегчением, приветствуя тех, кто махал ему рукой, и благословляя детей, которые выбегали к нему, направленные родителями. Почему-то он понимал, что все идет правильно, так, как должно быть, и с удивлением чувствовал, что мир вокруг него наполняется необычным ярким светом. И Андрей ощущал, что бесконечно любит этот огромный город, этих людей, что толпятся вокруг него, радостно крича и протягивая к нему руки, любит эту ослепительно-прекрасную жизнь – так сильно, как, должно быть, любят ее перед смертью, понимая, что путь пройден и трудная задача достойно решена. Он не знал и не хотел знать, что будет дальше, словно завтрашний день его не касался; Андрей просто шел по улице – в самом конце пути его ждали.
Потом столичная панорама вдруг распахнулась знакомой площадью Победы, запруженной ликующим народом. Так, должно быть, приветствовали и Того, сосланного на Землю двадцать пять веков назад, и Андрей вдруг всей кожей почувствовал это внезапное единение с Ним и замер, будто впервые понял, где находится и кем является для этих бесконечно счастливых людей. Мари подхватила его под руку – Андрей увидел, что девушка не на шутку испугана.
– Все хорошо? – с надеждой спросила она, и глаза ее влажно блеснули.
– Все хорошо, – повторил Андрей и благодарно сжал ее ладонь. – Пойдем.
По гвоздику в виске ударили еще раз, загоняя его глубже.
Их уже ждали возле лестницы, ведущей во дворец. Там стояла цепь охранцев, освободив площадь для государя и его свиты, но Андрей не мог различить стоявших: вроде бы на заднем плане были Шани и Артуро, оба в черном, оба хмурые, и люди глядели на них, едва удерживая крик: ну взгляните же, маловеры, взгляните на него и покайтесь!
Тук. Тук. Гвоздь входил в голову Андрея, и свет, наполняющий город, становился все ярче и теплей.
– Все хорошо, – произнес Андрей и улыбнулся. – Все хорошо.
А затем молоток ударил в последний раз, и свет залил весь город.
Андрей споткнулся, делая шаг, и рухнул на мостовую.
Какое-то время люди еще по инерции голосили что-то радостное, а потом площадь застыла и умолкла, будто подавилась собственным восторгом, и поняла, что случилось что-то ужасное. Самое ужасное, что только могло случиться.
Мари закусила губу и опустила голову так низко, как только смогла. Никто не должен был сейчас видеть ее слез, да она и не имела права плакать. Кто угодно, только не она. Со стороны дворца бежали сотрудники лекарской службы в бело-голубых форменных халатах, впрочем, Мари прекрасно знала, что Андрею уже не помогут никакие реанимационные мероприятия. Яд ближневосточной рыбы тань-ин вызывал отложенное кровоизлияние в мозг, и с таким обширным инсультом было уже не справиться.
– Он умер, – сказала Мари и отступила в толпу. – Бог умер.
Кто-то подхватил ее слова, и по площади словно ветер пронесся: умер, умер. А Мари, не желая ничего видеть, слышать и знать, проскользнула среди зевак в сторону Морской улицы, где народу было уже поменьше, а главное – через два квартала располагался небольшой и очень уютный сквер. Вот там-то, рухнув на уединенную скамью, Мари и дала волю слезам.
Бог умер. А она была жива.
Впрочем, это уже не имело значения.

* * *

Разумеется, все ждали чудес, и в ночь перед похоронами Андрея столица не спала. Бог умер – следовательно, конец мира не за горами, и народ собирался в храмах на всенощное бдение, надеясь найти в святых стенах хоть какую-то защиту. Напуганные священники толковали Писание кто во что горазд, ожидая как минимум серного дождя с неба, как только гроб с Заступником опустится в землю. Самые отъявленные толкователи предвкушали появление Змеедушца во плоти и схождение духов небесных для последней битвы и призывали вооружаться всеми подручными средствами, чтобы помочь силам Света одержать победу. Охранное управление, которое в силу специфики работы сильно сомневалось в том, что демону можно проломить голову булыжником, усиливало патрули для предотвращения возможных беспорядков.
Утром пошел снег – на месяц раньше положенного, и люди, которые вышли на улицы проводить траурный кортеж с телом Андрея от дворца до Белого кладбища, на котором хоронили представителей высших сословий, ежились и перешептывались о том, что это только начало. Метель усиливалась, и что-то действительно страшное и безжалостное виделось в черных лошадях, которые влекли катафалк с телом Заступника, в приспущенных государственных флагах и в траурных камзолах на охранцах из личного полка государя, которые сопровождали процессию, проплывая сквозь летящий снег подобно призракам. Казалось, что люди, высыпавшие на улицы, присутствуют на церемонии какого-то архаического жертвоприношения. Патриарх Кашинец, который несколькими днями раньше отличился тем, что публично отлучил императора от церкви, теперь пребывал в некотором замешательстве, не представляя, как он проведет обряд отпевания Заступника. Снег сыпал все гуще, все сильнее, белая мгла сгущалась непроницаемой завесой, и те, кто пришел к могиле Заступника, невольно обводили лица кругом и сжимали в карманах заготовленные пистоли, ожидая, что слуги Змеедушца, обрадованные гибелью бога, вот-вот кинутся на собравшихся из-за ближайших могил.
Собственно говоря, на этом все и кончилось. Метель иссякла к вечеру, в прорехи между тучами глянули первые звезды, и ударил легкий морозец – ничего сверхъестественного и необычного. Ни один демон не выпрыгнул из-за угла, чтобы получить от напуганного горожанина булыжником по лбу, земля не разверзлась, и небо не свернулось в грязно-белый свиток. Не случилось абсолютно ничего, и люди тем же вечером занялись своими обычными делами. Всем хотелось как можно скорее забыть о случившемся, и многие, не желая поверить, что самозванец обманул их в самых лучших чувствах, предпочли попросту выкинуть из памяти события последнего месяца. Какие-то упорные блаженные еще несколько дней дежурили на могиле Заступника, ожидая чудес и благодати, но потом мороз усилился, и охрана кладбища спровадила их по домам. Патриарх Кашинец, понимая, что впал в ересь и совершил государственное преступление, покаялся перед инквизиционным трибуналом и отправился в добровольное изгнание на север.
Этим все и закончилось. К Новому году никто уже и не вспоминал о том, что осенью в Аальхарне появился Заступник во плоти.

* * *

Ранним утром, на следующий день после дуэли, Нессу отправили в загородное поместье. Официально было объявлено, что ее величество отправилась поклониться святым мощам преподобного праведного Адама, а люди на улице Кивеля никогда не задавали лишних вопросов и не распускали язык по поводу того, как императрица вместо северных краев вдруг оказалась на востоке. Командир охранного отряда уважительно и кратко объяснил, что дом государыне покидать запрещено, за исключением внештатной ситуации, например пожара, – тогда госпожа должна выйти в сад и ждать, когда все закончится.
– А если я заболею? – спросила Несса.
– Здесь есть лекарник, он один из лучших в стране, – спокойно ответил командир. Видимо, он был готов к тому, что вопросов будет много.
– А если я захочу пойти в церковь?
– Домовый храм к вашим услугам.
– В библиотеку?
– Библиотека есть в особняке. Набор книг очень приличный.
– То есть я и в сад выйти не могу?
– Ваше величество, у меня крайне строгие инструкции на этот счет.
Итак, она снова стала пленницей. Сидя у камина со сборником легенд и мифов Аальхарна, одной из немногих удобочитаемых книг в библиотеке, Несса смотрела, как один из охранцев сервирует ужин, и размышляла о том, что же делать дальше. Впервые в ее жизни события развивались от плохого к худшему, и впереди не было ни просвета, ни надежды. Единственный друг погиб. Отец в ссылке. Сама она – узница, пусть и в прекрасных условиях, но сути это не меняет.
После ужина выяснилось, что в помещении, где находится ее величество, обязательно должен присутствовать хотя бы один охранец. Несса вспылила не на шутку и потребовала позвать командира.
– В конце концов, это переходит всякие границы! – воскликнула она, едва тот возник на пороге спальни. – Я ведь женщина!
– Я все понимаю, моя госпожа, – ответил командир, – однако у меня очень строгие инструкции.
Несса поняла, что ничего от него не добьется. Впрочем, низкорослый охранец, зашедший в спальню вслед за командиром, деликатно отвернулся к окну и не шелохнулся, пока Несса переодевалась ко сну.
– Спокойной ночи, – с максимальной язвительностью промолвила она и укрылась одеялом с головой.
Дни тянулись медленно и страшно, неторопливо складываясь в недели. Несса читала все подряд – книги по геологии и географии, жития святых, военную мемуаристику, даже растрепанный том «Введения в небесную механику» великого Невта, который в свое время произвел переворот в науке. Трескучими буквами она пыталась заглушить тоску одиночества, печаль и отчаяние, но даже дебри формул, через которые она с достоинством пробралась, не смогли притупить той боли, что терзала Нессу. Осенний сад за окном, весь в ярких мазках рыжего и алого, казался ей грязно-серым, словно засыпанным пеплом; Несса смотрела, как срываются с ветвей первые листья, и думала о том, что никогда не узнает, где похоронен Кембери. Вспоминая проклятый вечер его смерти, она ловила себя на ощущении, что все это было очень давно и не с ней. С ней будто вообще ничего не происходило, словно она никогда не рождалась и не жила.
Потом командир охранного отряда сообщил ей, что ее отец, доктор Андерс, скончался от кровоизлияния в мозг.
Смерть Андрея Несса восприняла как боль – резкую боль в животе, словно кто-то со всей силы ударил ее кулаком. Командир рассказал, что с площади Андрея доставили в дворцовый госпиталь и сделали там все, что делают медики в таких случая, но Несса отчего-то знала, что все это было бесполезно, и отец умер на булыжной мостовой, даже не успев понять, что умирает.
В голове вертелась одна-единственная мысль: этого не может быть. Скорчившись от боли на кровати в спальне, Несса прокручивала ее и так и этак, словно пыталась осознать произошедшее до конца. Андрея больше нет.
Боль усилилась, на какое-то время заглушив все мысли и не оставив ничего, кроме физического страдания и тьмы. Несса с трудом сползла с кровати и поковыляла в ванную – сейчас ей надо было остаться одной, а туда, по счастью, ее пока не сопровождали. Несколько долгих-долгих минут Несса сидела на краю ванны, а потом вдруг поняла, что ей нужно сделать, и отвернула кран, включая воду.
Потом время остановилось. Несса ощутила этот момент всем телом и ушла на дно. Какое-то время она еще слышала шум воды, потом перед глазами взмахнули молочно-белыми хвостами странные незнакомые рыбы, и стало тихо и темно.
Казалось, Несса плавала в блаженстве серой пустоты несколько геологических эпох и не хотела выбираться на поверхность. Но затем откуда-то издалека стал пробиваться пульсирующий звук, в котором она постепенно узнала знакомый голос:
– Уроды! Всех под трибунал! На рудниках сгною!
Дальше шла совершенно безобразная матерщина на всех языках, включая и русский.
Так совпало, что император пожаловал в загородную резиденцию как раз в тот момент, когда насмерть перепуганные охранцы вытаскивали тело Нессы из воды. Шани схватился за сердце и разразился такой тирадой, которая вогнала бы в краску пиратского боцмана, зато она в несколько раз ускорила реанимационные мероприятия. Когда Несса окончательно пришла в себя и избавилась от воды в легких, Шани уже успел выкричаться и относительно успокоиться. Командир охранцев стоял, вытянувшись во фрунт, и мысленно готовился принять любую кару из множества обещанных.
– Не кричи, пожалуйста, – хрипло попросила Несса. Собственный голос показался ей чужим. – В ушах звенит…
Шани энергично провел ладонями по лицу и абсолютно спокойно приказал:
– Так, все вон отсюда.
Охранцы и лекарник быстро и неслышно покинули комнату. Несса закрыла глаза: смотреть на Шани ей сейчас совсем не хотелось. Вернуться бы под воду, к белым рыбам и тихим грезам… Сухая горячая ладонь опустилась на ее лоб, провела по мокрым волосам.
– Несса, ну зачем ты так…
– Это случайно вышло, – сказала Несса. Меньше всего она сейчас хотела рассказывать кому-то о своем горе. Особенно Шани. Ему в первую очередь. – Не волнуйся. Задремала и черпанула воды носом.
– Правда?
– Правда. С чего бы мне, – Несса плакала и не понимала, что плачет. – У меня вот отец умер… Конечно, надо жить да радоваться.
Шани хлестнул ее по щеке – не больно, но очень обидно. Старый способ прекращения истерик снова сработал наилучшим образом.
– Приведи себя в порядок, – глухо приказал Шани. – У нас скоро будут гости.

Глава 12
Лев зимой

Того, что случилось дальше, никто не ожидал. Никто даже не предполагал, что подобное возможно.
Как говорится, поначалу ничто не предвещало беды. После похорон доктора Андерса прошла седмица, и народ стал потихоньку успокаиваться. У жителей столицы хватало собственных насущных дел – и они занялись своими делами. Пресса вместо привычных уже рассуждений о явлении Заступника писала о новых разработках Пышного в сфере покорения неба, никто не собирался на пикеты, требуя странного, и в городе воцарилось долгожданное спокойствие. Шани, как обычно, провел очередное заседание Государственного совета, на котором, судя по протоколам, обсуждался вопрос строительства нового академиума (положительное решение принято единогласно) и проблема продажи технологий за рубеж (так же единогласно наложено вето).
А после того, как министры покинули дворец и разъехались по собственным ведомствам, Шани снял корону аальхарнских государей и отнес ее в тронный зал, где сдал хранителю под роспись в гроссбухе. Взглянув на подпись, хранитель перепугался чуть ли не до физиологической крайности: император написал просто имя и фамилию. Без титулов, как обязан был это сделать по протоколу.
– Простите, сир, – окликнул хранитель, с крайнего перепугу даже осмелевший, – но вы тут… немножко… ошиблись.
Шани только отмахнулся.
– Все правильно, – небрежно промолвил он. – И я вам больше не «сир».
Хранитель даже рот открыл от ужаса. А государь покинул тронный зал и вскоре, собрав небольшой саквояж с самым необходимым для путешествия, уехал в загородное поместье, как совершенно частное лицо. Церемониальные ключи от дворца он с такой же скрупулезностью, как передавал корону, вручил коменданту, который со страху оцепенел настолько, что ключи вывалились из его моментально вспотевшей ладони.
Страна осталась без владыки.
Спустя четверть часа, после того как императорский экипаж с быстро и небрежно закрашенным гербом выехал из города, по столице распространился экстренный выпуск «Столичного вестника», который в обстановке полной и строжайшей секретности отпечатали утром в типографии инквизиции. В газете была только одна статья, которая погружала читавших в какую-то суеверную панику.

«Друзья мои, братья и сестры, граждане Аальхарна. 
С глубокой душевной болью я расстаюсь с вами. Я прошел с вами самую страшную войну в новейшей истории страны. Я дал абсолютному большинству граждан Аальхарна свободу от крепостной зависимости, уравняв в правах каждого с каждым. Вместе мы построили новое, счастливое и свободное общество для нас и наших детей. Я искренне любил вас, и все, сделанное мной за время правления, было продиктовано именно этой любовью. 
За это вы назвали меня предателем, еретиком и маловером. 
За это патриарх отлучил меня от церкви. 
Оказалось, что мне не доверяют и не верят. А где нет веры, там нет и любви. Поэтому я официально навсегда покидаю престол и уезжаю из столицы. Вы говорили, что желаете сами выбирать свое будущее: теперь у вас появится возможность выбора. 
Будьте счастливы. 

Шани Торн». 

Государь обиделся, короче.
Народ был перепуган и ошеломлен. Многие плакали и надевали траур, уверяя, что теперь-то уж точно настают последние времена, раз владыка, отец народа, добровольно отказался от престола. И из-за чего? Мало ли что кричали академиты по площадям? Люди всегда кричат, такова их натура, а вот покидать трон и бросать неразумных чад – вот где предел возможного и невозможного. Такого не могло быть, потому что не было никогда.
Артуро, единственный, кто был в курсе всех событий и планов государя, сохранял невозмутимое спокойствие, словно основы государства не рушились у него на глазах. Пригласив Эмму Хурвин на чашечку кевеи к себе домой и собственноручно накрывая на стол, он выглядел настолько уверенно и непринужденно, что Эмма совершенно растерялась, не зная что и думать.
– Не волнуйся, Эми. Уже завтра все наладится.
– У нас будет новый владыка? – ляпнула Эмма.
Артуро только отмахнулся.
– Да типун тебе. У нас и с прежним все в порядке.
– А как же тогда…
– А вот этого, моя дорогая, тебе пока знать нельзя, – сказал Артуро, придвигая к Эмме фарфоровую чашку с тончайшим золотым узором. Эмма присмотрелась: переплетенные ветви бересклета, волки, лоси – герб прежнего государя. На нынешнем лосей сменил золотой лев с длинной гривой. – Лучше расскажи о своих изысканиях по нашему общему вопросу.
А вот теперь Эмме стало по-настоящему страшно. Несколько минут она молчала, пытаясь собраться с духом. Артуро с видимым удовольствием наблюдал за тем, как менялось выражение ее лица, и не говорил ни слова.
Если раньше Эмме была безразлична собственная судьба, то теперь, когда прошло время и она смогла успокоиться, ей хотелось жить. Очень хотелось. Вспоминая о своем прежнем желании броситься с моста в реку, она испытывала жгучий стыд.
– Он молод и обеспечен, – промолвила Эмма, изрядно отпив из чашки и сумев-таки совладать с собой. Как всегда, ее спасала хорошая история – а уж эта была на удивление хорошая. – Не женат, живет один в собственном доме, без прислуги. Я говорила со специалистами с кафедры душелечения: так вот, они предположили, что у убийцы рыжих дев есть целый букет психологических проблем, – Эмма попробовала улыбнуться, но улыбка вышла какой-то жалкой. Артуро понимающе кивнул.
– Что-то в этом духе мне и приходило в голову, – сказал он. – Продолжай.
– Он убивает их не просто так, – сказала Эмма. – Я обнаружила между жертвами определенную связь. Сперва мне казалось, что ее нет, но потом… Все они, видишь ли, так или иначе посягали на власть. Поэтому, если говорить о мотивах, то он наказывает их за предательство. Каждая из них так или иначе предала свою страну. Если искать их вину, то вот она. Я начала с Мариты Стерх: она покушалась на государя. Вельта Браня была вдовой генерала Брани, который перешел на сторону амьенцев во время войны. Вера Вельд написала книгу о партизанском движении… противоречивая книга, подробно описывающая, что эти партизаны делали с пленными. Не слишком красивый образ народных героев. И дальше все в том же духе. Если нужно, то я оставлю вам подробное досье на каждую жертву. То, что они рыжие, – скорее всего, связано с каким-то неприятным эпизодом из прошлого. Сюда не укладываются только случаи Хелы Струк и Милы Квиточек. Хела была простой библиотекаршей, к тому же светловолосой, а Мила – самой обычной проституткой, только что из деревни. Казалось бы, какая уж тут антигосударственная деятельность… А потом я нашла свидетелей.
Артуро вопросительно изогнул левую бровь. Неспешно размешал в чашке сахар.
– Свидетелей чего?
– Его опознала мастерица гильдии проституток, хозяйка Милы. Опознала и показала капитану Кричу во время недавних беспорядков. А Крич узнал его и решил не усложнять себе жизнь. Он и мне-то об этом рассказал только под давлением. Пришлось пригрозить, что в противном случае я предам огласке ряд его тайных делишек.
Артуро улыбнулся самым обворожительным образом и придвинул к себе поднос с хлебом и банку джема.
– Продолжай, – сказал он. – Это становится интересным.
Эмма вздохнула и спросила – словно бросилась в темную ледяную воду:
– При чем тут библиотекарша и проститутка? Почему ты убил их?
Артуро даже не изменился в лице. Безразлично пожал плечами, отпил кевеи.
– Хела Струк продала чертежи дирижабля покойному амьенскому послу. А эта деревенская девочка… Должно же быть у джентльмена развлечение? Впрочем, шучу: я убил ее, чтобы дать тебе зацепку.
Эмма ощутила пронизывающий жестокий холод – будто чья-то ледяная рука проникла в ее живот и принялась неторопливо перебирать внутренности. Артуро молчал, рассматривая свою собеседницу с лукавым интересом.
– Аврута рассказал, что выписывал тебе новые лекарства, – промолвила Эмма, чувствуя, как немеют губы. – Успокоительные и от бессонницы. Они помогают?
– Да, немного помогают, – кивнул Артуро, – но все равно это сильнее меня.
– Я хочу жить, – вымолвила Эмма. – Я хочу жить, я не делала тебе ничего плохого… Зачем ты меня в это втянул?..
Озноб прошел, и теперь на нее навалилась вязкая парализующая слабость. Будь Эмма чуть больше осведомлена о свойствах традиционных аальхарнских ядов, она бы узнала действие фумта в сочетании с настойкой клета.
– Мне нужно остановиться, – спокойно произнес Артуро. – Я прекрасно понимаю, насколько болен, но лекарства доброго Авруты тут не слишком помогут.
– И что ты предлагаешь? – спросила Эмма. – Мне никто не поверит. Тебя никогда не арестуют. Я могу найти сотню свидетелей и улики, но это не поможет. Крич запрет в тюрьме очередного уголовника, а ты будешь сидеть тут и пить кевею.
– Ну разумеется, – согласился Артуро. – Мое положение дает мне определенные преимущества. Например, позволяет мне близко общаться с такими красивыми и умными девушками, как ты. Знаешь, мне действительно стало легче. Я тебе очень признателен.
В носу закололо. Эмма провела рукой по лицу и увидела на пальцах кровь. Ничего другого она и не ожидала, но сердце все равно глухо стукнуло и замерло от осознания того, что она умирает.
– Это скучно, – сказала Эмма. – Сейчас меня не станет, ты бросишь мой труп в реку, и тебе снова станет смертельно скучно, – она не ожидала, что с таким спокойствием сможет говорить о своей смерти, ее слова не имели ровно никакой эмоциональной окраски. – И что дальше?
Артуро пожал плечами, но в его взгляде мелькнул интерес, и он ответил вопросом на вопрос:
– А что ты предлагаешь?
– Я напишу книгу, – Эмма почти не понимала, что говорит: кто-то, искренне желавший выжить, произносил эти слова ее окровавленными губами. – Хорошую и интересную книгу о маниаке. Мертвые красавицы на улицах, высокопоставленный убийца без имени, испуганные горожане… Это будет замечательная книга, – Эмма откашлялась и, проглотив сгусток крови, продолжала: – Сейчас ты просто больной мерзавец и убийца. Ублюдок и моральный калека. А я сделаю тебя самой страшной и грандиозной легендой в мире.
Эмма боялась, что убийца рыжих дев не успеет дать ответ. Однако Артуро размышлял недолго.
– Поживи еще пару минут, милая, – сказал он и поднялся: – Я принесу лекарство.

* * *

Сидя в уютном кресле в небольшой изящной гостиной своего загородного дома, Шани лениво перелистывал новое издание «Мира живой природы» и думал о том, что жизнь частного лица определенно имеет свои преимущества. Он попробовал вспомнить, когда в последний раз так спокойно сидел с книгой, и не смог. Постоянно что-то мешало расслабиться до конца и отпустить ситуацию. Впрочем, и сейчас он продолжает размышлять и просчитывать варианты дальнейшего развития событий, вместо того чтобы читать об анатомии стрижей.
Час назад Артуро прислал телеграмму, в которой сообщил о срочном заседании Государственного совета и о том, что добился нужного результата. Что ж, пока все развивалось по плану. Шани перевернул страницу и некоторое время рассматривал изумительно тонко и со вкусом выполненную гравюру: стрижи в гнезде.
Когда-то он поверил, что у него наконец-то есть собственное гнездо. Но люди не так надежны, как стрижи.
В его портфеле с документами уже лежал листок коммюнике, извещавшего о том, что ее величество Инна скончалась сразу же после родов. А в действительности Несса сможет убраться куда угодно: в Амье, на острова, да хоть к Змеедушцу в нору – лишь бы подальше. Если бы не клиническое чудо – а Шани до сих пор не мог в него поверить – он давно бы выкинул ее из своей жизни.
Впрочем, довольно об этом. Возможно, кто-то просто не создан для семейного быта.
Командир охраны, который до сих пор выглядел невероятно жалким после давешней взбучки, осторожно заглянул в гостиную:
– Сир, вам телеграмма.
Шани взял тонкую полосу грубой желтоватой бумаги и прочел: «Госсовет и патриарх выехали только что». Он взглянул на высокие каминные часы восточной работы: ага, значит, у него есть еще два часа.
Командир охранного отряда терпеливо ждал, чуть согнув голову в уставном поклоне.
– Передайте ее величеству, чтоб спустилась сюда.
– Слушаюсь, сир.
Он и представления не имел, о чем собирается с ней говорить. Наверно, попросит сделать вид, что в императорской семье царит трогательный мир. Да, правильно: незваные, но ожидаемые гости должны были увидеть карамельную картинку. Шани опустил глаза к гравюре: стрижи в окружении птенцов выглядели невероятно счастливыми.
Наверно, кто-то просто не заслуживает такого счастья, подумал Шани и стал читать о миграции черногрудого стрижа.
Несса пришла в гостиную через четверть часа: для придворной дамы просто сверхбыстрый срок. Некрасивые красные пятна от слез были умело замаскированы косметикой: если ее величество и перебрала с пудрой, то сейчас это было только на пользу.
– Давно хотел спросить, когда у тебя день рождения, – сказал Шани.
Несса устроилась в соседнем кресле и, расправляя кружева на рукавах свободного домашнего платья, ответила:
– Весной. На Земле отмечали седьмого марта.
Шани усмехнулся.
– Рыба, значит… Единственные, с кем Львы не могут сладить, так это с Рыбами.
Несса неприятно улыбнулась.
– Мы как-то неправильно начали, – сказала она. – А потом столько всего случилось… Прости, но я не могу относиться к тебе хорошо.
Чего-то в этом роде он и ожидал.
– Государь Миклуш свою первую жену зашил в мешок и швырнул с башни, – скучным голосом заметил Шани. – Говорят, при этом она была… не в полном комплекте. Энергичная девушка, тоже вот хотела царствовать и править… – Несса открыла было рот, чтобы сказать что-то хлесткое, но Шани не позволил себя перебить: – А его сын свою супругу в воспитательных целях подвесил на дереве в лесу. И она висела там двое суток, изнывая от зноя и жажды. Через два года умерла в северном монастыре. А ты сидишь здесь, в тишине и покое, и говоришь, что мы неправильно начали… – Он сделал паузу и добавил: – Я, наверно, плохой муж. И владыка хреновый.
Теперь у Нессы хватило ума промолчать. Всхлипнув, она с преувеличенным вниманием принялась рассматривать завитки кружева на рукавах.
– Народу будет объявлено, что государыня всеаальхарнская умерла при родах, – продолжал Шани. Несса вскинула голову, и в ее глазах сверкнули новые слезы, но она не сказала ни слова. – Ты оставишь наследника во дворце и покинешь Аальхарн навсегда. Я дам тебе достаточную сумму для безбедного проживания в любой стране по твоему выбору, но ты навсегда сохранишь инкогнито и никогда не появишься здесь, – несколько долгих минут они смотрели друг на друга, и наконец Шани произнес: – Я тебя люблю. Но у меня больше нет сил со всем этим справляться…
Командир охранного отряда осторожно заглянул в гостиную, ощущая всю сложность и деликатность момента, но Шани кивнул ему, приглашая войти.
– Телеграмма, сир.
«Документы готовы к печати», – прочел Шани и принялся отрывать от листка телеграммы длинные тонкие полоски. Типографии всех столичных газет сейчас были оцеплены инквизицией, и сотрудники следственного корпуса стояли возле станков, чтобы одновременно запустить их по получении приказа. И пока Госсовет, насмерть напуганный реальностью смуты, спешит на улицу Кивеля, бумага в станках ждет своего часа: чтобы завтра утром Госсовет узнал о собственном роспуске, а люди – о новых реформах.
Поиграли в просвещение – и довольно. Пора и честь знать. Интересно, думал ли покойный Андрей о том, что, пытаясь предотвратить строительство Гармонии на новой родине, он тем самым ее приближает? Вряд ли: он был идеалист и гуманист и во всех людях видел хорошее.
– Мне будет недоставать Андрея, – негромко сказал Шани, когда от телеграммы осталась лишь горстка скрученных спиралями бумажных полос. – Он был хорошим человеком. Я любил его…
По щеке Нессы прокатилась слеза, потом вторая. Шани ощутил мгновенный и сильный укол горечи.
Отдавая Мари приказ отравить доктора, он действовал как человек, который не принадлежит себе. И делает только то, что необходимо для блага государства. Впрочем, это была попытка оправдаться, запоздалая и ненужная. Доктор Кольцов прожил хорошую жизнь и обрел заслуженный покой, его история закончилась. А новейшая история Аальхарна только начиналась. В этом и была разница. Шани перевернул страницу и продолжил чтение. Вскоре Несса прекратила плакать и покинула гостиную, чтобы вернуться с корзиной для рукоделия: она вязала приданое для ребенка. Через полчаса двое охранцев быстро накрыли стол для легкого ужина. Это была идиллическая картина: семья высокого достатка проводит тихий зимний вечер за приятным досугом – общий план слегка портили только солдаты охранного отряда, те еще головорезы, присутствовавшие в качестве прислуги.
Через час возле входных дверей послышался шум голосов. Пьеса началась минута в минуту.

* * *

Как и ожидалось, министры и патриарх дружно встали на колени и принялись умолять государя о возвращении. Некоторое время Шани с удовольствием наблюдал за самыми разнообразными оттенками страха, недоумения и надежды на их лицах, а потом все-таки предложил им расположиться по-людски и побеседовать. Когда гости смущенно устроились на диванчиках, Шани произнес:
– Господа, я не заинтересован в вашем предложении. Теперь у меня другая жизнь, и надеюсь, я заслужил покой в кругу семьи.
Берг, который среди спокойной роскоши императорского дома чувствовал себя мухой в сметане, смахнул тяжелой ладонью слезу и произнес с той тихой проникновенностью, которой от него вряд ли кто-то мог ожидать:
– Государь, не оставляй нас. Ну как мы без тебя? Кто же детей-то своих бросает…
При упоминании о детях Несса чуть не выронила вязание. Ее руки едва заметно дрожали.
– Я с вами и войну и мир прошел, – сказал Шани с искренней, ненаигранной горечью. – А вы кинулись прочь по первому щелчку, – для большей убедительности он щелкнул пальцами: министры дружно вздрогнули. – Пожалуйста, хотите быть счастливыми – будьте. Хотели свободы – вот она. Хотели прав – да на здоровье!..
– Сир, да какие права, ты о чем! – воскликнул Берг. Министры согласно закивали. – Вон в войска всех берут, да не всем оружие дают! Кому-то только лопата по уму, да и та великовата будет, – он огляделся по сторонам, ища поддержки: – Да мало ли что там полоумные кричали?
Шани безразлично пожал плечами.
– Я вам напоследок придумал вариант действий, – сказал он с нескрываемым сарказмом. – Введите всеобщее избирательное право. Чтоб все могли голосовать: и здоровые, и убогие, и крестьяне, и дворяне. Да! И бабы обязательно. И пусть кого-нибудь из вас выберут главой государства. А остальные будут контролировать, чтоб с трона не свалился.
Министр образования и науки судорожно вздохнул и лишился чувств. Видимо, его тонкая натура не выдержала самой возможности избирательного права, тем более для женщин.
– Микоша не выбирайте, – усмехнулся Шани. – Он хрупкой душевной организации человек. А, еще, чуть не забыл. Церковь непременно отделите от государства. Чего это какие-то попы в злате будут народу о грехах толковать и ограничивать свободу действий нового просвещенного человека? Раздавите гадину, и всего делов.
Новый патриарх Алекс был молод и, по мнению имевших с ним дело, изрядно вспыльчив, однако, когда он заговорил, его голос звучал убедительно и проникновенно:
– Ты говоришь с горечью, государь, и я понимаю твою горечь. Мы пережили трудные времена, мы все сомневались, нас одолевали сомнения, но сомневались мы не в тебе. Все это время мы сами себе не верили. Не прими нашу растерянность за неблагодарность. Мы твои дети, а дети частенько бунтуют – необязательно против родителей, а против несправедливой, как им кажется, жизни. Но родители при этом не бросают своих детей. И мы все, твои дети, искренне раскаиваемся и просим тебя вернуться. Не отвергай нас.
Патриарх сказал хорошо: министры согласно закивали и сдержанно зашумели, выражая искреннее одобрение и поддержку. Шани несколько минут рассматривал тусклые пятна сиреневого в аметисте своего старого перстня и думал, что молодой Алекс далеко пойдет.
– Хорошо, – произнес Шани и, переведя взгляд на открытые двери гостиной, увидел Мари. Бледная, исхудавшая, больше похожая на мертвеца, чем на живого человека, она стояла рядом с командиром охранного отряда и прислушивалась к тому, что происходило в гостиной; Шани неожиданно подумал, что дзёндари тоже родилась ранней весной. – Хорошо, я вернусь. Но вам следует готовиться к значительным переменам.
По гостиной прошел общий вздох облегчения. Собравшиеся были готовы на все, чтобы сохранить в стране привычную стабильность.
«Жаль только, что этого не случится», – подумал Шани.

Мари ждала его в экипаже. Стукнув в стену и дав кучеру знак трогать, Шани затолкал свой саквояж под сиденье и сказал:
– Хорошо, что ты здесь.
Дзёндари слабо улыбнулась. Видимо, ее знобило: зима еще не обрела морозной крепости, но Мари куталась в тяжелый меховой плащ, словно никак не могла согреться.
– Возможно, – промолвила Мари едва слышно. – Где же мне еще быть.
Видимо, дела ее были плохи. С сочувствием глядя на Мари, Шани пожалел, что, прощаясь с Нессой, оставил ей все свои медицинские планшеты: и старый, и новый. Впрочем, не страшно – приедут в столицу, и он за руку отведет дзёндари к лекарнику. Перебедуем, ничего.
– Ты заболела?
– Я умираю, – сказала Мари и отвернулась к окну.
Шани взял ее за руку и испугался: кисть оказалась такой же иссушенно легкой и горячей, какая была давным-давно у его умирающей матери.
Он успел об этом забыть. А теперь вдруг вспомнил.
– Не говори глупости, – произнес Шани и отчетливо услышал в своем голосе испуганную дрожь.
Мари как-то жалобно пожала плечами.
– Ты не можешь меня оставить, – произнес он, вспомнив, что именно эти слова когда-то сказал матери. – Ты не можешь… Да что с тобой такое?
Бледные губы Мари дрогнули в улыбке. Сунув руку во внутренний карман своей накидки, она вынула тяжелую серебряную флягу с сулифатской вязью на боках и сказала:
– Я устала. Я просто устала, и мне пора. Знаешь что… давай выпьем на посошок.
Череда потерь, подумал Шани, ощущая, как горечь вгрызается в грудь ржавым винтом и в горле поднимается влажный соленый комок. Вся моя жизнь – череда потерь. Вот и еще одна.
Приторно-сладкий глоток окутал нёбо и быстро растаял, оставив легкое ягодное послевкусие. Шани сделал еще один глоток и вернул флягу Мари. Та отпила немного и завернула крышку.
– Я тебя спас, но не сделал счастливой, – печально сказал Шани.
Мари улыбнулась, и по ее впалой щеке скользнула слеза – а может, ему просто привиделось в густеющей тьме. Нашарив на стене шнурок от лампы, Шани включил свет. Полтора часа дороги до столицы – а там сразу же в госпиталь, и, что бы ни было с Мари, ее вылечат.
– Ты сделал все, что мог, – уверенно произнесла дзёндари. – Просить о большем было бы бессовестно.
– Что с тобой? – спросил Шани. – Что случилось?
Мари вздохнула и дотронулась было до его руки, но тотчас же убрала пальцы.
– Просто не хочу больше жить. Мой брат умер, Андрей умер… Отпусти меня. Тебе ведь нужен живой человек, а не кукла императора Рудольфа.
Винт в груди снова пришел в движение. Шани чувствовал, как ворочается боль, и думал, что все, сделанное им, не имело и сейчас не имеет смысла. Нужное, важное, дорогое утекало, словно вода из пригоршни, и он не мог ее удержать, как ни старался.
– Не могу, – признался Шани. – Мари, что мне сделать?
– Прикажи остановить экипаж на ближайшем перекрестке. Пожалуйста! – попросила она, видя, что Шани готов протестовать. – Дальше у меня своя дорога, и не слишком длинная.
– Мари…
– Пожалуйста.
Дзёндари покинула экипаж через четверть часа. Спрыгнув со ступеней на дорогу, Мари отступила на обочину, туда, где из-под легкого снежного одеяла торчали засохшие стебли растений, и сказала:
– Помирись с женой. Она хорошая женщина.
Ком в горле разрастался, мешая дышать. Шани рванул ленту галстука и сказал:
– Вернись. Вернись, Мари. Я все исправлю.
Мари сделала еще один шаг назад, почти растаяв в наступившей ночи.
– Прощай, Шани. Мне пора.
Когда императорский экипаж исчез из виду – Мари точно знала, что Шани смотрел на нее в окно до тех пор, пока она не растворилась во тьме, – дзёндари упала в снег и завыла от боли, захлебываясь собственным одиночеством и тоской. Фонарь на верстовом столбе размеренно качался на ветру, словно освещал сцену театра: невидимые зрители смотрели на Мари, готовясь закричать «Браво!», и огромная луна, что проглядывала сквозь клочья туч, казалась частью декорации.
Проплакавшись, Мари достала флягу с вином и, размахнувшись, зашвырнула в поле. Теперь флягу найдут разве что селяне весной, когда явятся сюда на пахоту… Из другого кармана Мари извлекла крохотный пузырек и, открутив крышечку, прижала к губам.
Зелье оказалось отвратительным. Мари проглотила его и отправила пузырек в том же направлении, что и флягу. Желудок скомкало спазмом, и Мари вырвало.
Впрочем, ей стало легче. Намного легче. Зачерпнув пригоршню снега, Мари обтерла лицо и поднялась на ноги. Если бы Шани сейчас увидел свою дзёндари, то искренне удивился бы произошедшей с ней перемене. На лицо девушки быстро возвращался румянец, тусклые прежде глаза обрели былой блеск – вскоре умирания не осталось и следа. Постояв на обочине, Мари поплотнее запахнула свою накидку и пошла по дороге. Она знала, что через час пути окажется на станции, где сядет в первый попавшийся дилижанс и уедет. Куда угодно – в сулифаты, в Амье, Змеедушцу в нору.
Ей было все равно. Она сделала то, что считала правильным.
Оставалось научиться с этим жить.

* * *

Получив сообщение о том, что события развиваются так, как запланировано, Артуро вздохнул с облегчением. Он прекрасно знал, что Шани всегда обдумывает и просчитывает все варианты, чтобы сделать риск минимальным, но тревожиться не прекращал. Жизнь штука непредсказуемая, и никто не застрахован от новых неприятностей. Как правило, внезапных. Стоя возле дворцовых ворот, Артуро ждал императорский экипаж, чтобы получить от государя окончательные распоряжения.
Его настораживало только то, что сквозь предвкушение будущих грандиозных событий пробивалось отвратительное предчувствие чего-то плохого. Очень плохого. Стоя на ветру, Артуро всматривался в ночь и пытался понять, что идет не так.
Где-то была ошибка. Разрабатывая свой план, Шани что-то не учел, а Артуро не заметил, что именно.
Наконец на проспекте показался долгожданный экипаж. Свернув на площадь Победы, он остановился возле ворот, и один из лакеев (на самом деле телохранитель, вооруженный до зубов и готовый применять оружие при первой же необходимости) спрыгнул с запяток и открыл дверь. Шани выбрался наружу, и телохранитель осторожно подхватил его под локоть – государя вполне ощутимо качнуло, словно он всю дорогу отмечал свою победу.
– Доброй ночи, Артуро, – негромко сказал Шани. – Не спится?
– У меня плохое предчувствие, – признался Артуро. – Даже не знаю почему. Вроде бы все идет правильно.
– Ты просто устал, – сказал Шани. Вдвоем они неторопливо пошли в сторону дворца. Телохранители потянулись за ними, держась на уставном расстоянии. Караул отдал государю честь, но Шани этого не заметил. – Отдавай приказ в типографии и ложись спать, у нас завтра тяжелый и важный день. Что-то не так?
Шани говорил медленно и с небольшими запинками, словно пьяный. Однако спиртным от него не пахло. Дурное предчувствие стало невыносимым, Артуро пожал плечами и спросил:
– Как все прошло?
Шани улыбнулся, но улыбка вышла кривой и неприятной.
– Как я и предполагал. Пали в ноги, я упирался и отказывался, а потом выступил патриарх. Интересный этот Алекс. Далеко пойдет…
Он не закончил фразу, споткнувшись на ровном месте. Артуро успел подхватить Шани под руку и удержал от падения, телохранители моментально оказались рядом, но Шани только отмахнулся.
– Подумаешь, выпил немного с Мари… Артуро, ты знаешь, она нас оставила…
Артуро ощутил, как земля уходит из-под ног: в этот момент он все понял.
– Бегом за врачом! – рявкнул он на телохранителей. Те на мгновение застыли, а потом рванули в дворцовый госпиталь.
Шани этому даже не удивился: держась за предплечье Артуро, он едва стоял на ногах, и Артуро вдруг вспомнил, что так умирал его контуженный на фронте отец – не узнавая сына, но держа его за руку.
– Что ты пил с ней? – встревоженно спросил Артуро, вглядываясь в резко бледнеющее лицо государя и в то же время хлопая по карманам его пальто в поисках планшета с лекарствами. Отличная вещь, но, Змеедушец ее возьми, где она!
– Красное фруктовое вино, – тихо ответил Шани. – Не ищи планшет, я отдал его Нессе.
Из госпиталя уже спешил дежурный врач.
– Держись, – прошептал Артуро, – держись, пожалуйста.
Но Шани уже оседал на снег, и на его бледных губах выступала розовая пена.
Подоспевший врач оттолкнул Артуро в сторону и, на ходу раскрывая саквояж с медикаментами, опустился рядом с отравленным. Артуро отступил, чтобы не мешать: этот врач, Абриль, был одним из лучших в столице. Ученик легендарного Олека, он сможет поставить Шани на ноги, а Артуро потом найдет эту амьенскую гадину, и злоключения на войне покажутся ей тогда легкой разминкой. Однако он с несказанным удивлением увидел, как Абриль вдруг застегнул свой саквояж и, выпрямившись, стянул с головы маленькую шапочку.
– Абриль, вы что? – недоумевающе спросил Артуро. – Что?..
Губы Абриля дрогнули. Он вынул из кармана луковку часов и проговорил:
– Время смерти – час с четвертью пополуночи.

* * *

Артуро обнаружил Нессу в самом дальнем углу внутренних императорских покоев. Одетая в простенькое домашнее платье, она сидела в кресле с томиком Эвелина на коленях и безучастно смотрела в окно на заснеженный город. Артуро небрежно швырнул на пол мешок с коронационным одеянием и произнес:
– Одевайся.
Несса посмотрела на него совершенно пустым невидящим взглядом, словно даже не пыталась понять, чего он от нее хочет. Артуро снял с плеча сумку с императорской короной, которую он, можно сказать, украл из-под охраны, и повторил:
– Одевайся, ну!
– Зачем, – промолвила Несса, даже без вопросительной интонации. Артуро подошел и легонько шлепнул ее по щеке. И еще раз. В мутных глазах государыни появилась некая тень понимания. Уже хорошо.
– Затем, что по просьбе гвардии ты идешь принимать корону Аальхарнской империи, – сказал Артуро устало. – Я провел очень большую работу за несколько часов. Коронованная императрица и мать наследника займет престол вместо своего покойного мужа, – на всякий случай он шлепнул Нессу по щеке еще раз. – Ну что ты сидишь, вставай. Все как ты хотела.
Он запрещал себе думать о вчерашних похоронах. Просто сжал зубы и загнал на задворки сознания мысль о том, что единственного главного человека больше нет. А Несса, судя по всему, искренне предалась горю: за столь короткий срок потерять и отца, и мужа – ее стоило пожалеть, только Артуро не собирался этого делать.
– Оставь меня в покое, – тихо сказала она.
Артуро покачал головой, понимая, что все придется делать самому, и поднял женщину из кресла.
– Я-то оставлю, – сказал он, принимаясь развязывать шнурки на ее домашнем балахоне, – но Совет министров, который сейчас собрался на заседание и увлеченно делит власть, тебя выкинет к Змеедушцевой матери вместе с твоим ребенком. Поэтому единственное, что ты, идиотка, можешь сделать для себя и для него, – это сейчас переодеться и пойти со мной.
Он резким движением сдернул платье с плеч Нессы, и только тогда в глазах государыни появился жестокий золотистый огонек. Ох, женщины… Артуро подхватил с пола мешок и вытряхнул его содержимое перед Нессой: роскошное одеяние, расшитое каменьями и золотыми нитями. В комплекте с государевой короной произведет нужный эффект.
– Отвернись, – сказала Несса, прикрыв одной рукой обнаженную грудь, и потянула платье к себе.
– Да пожалуйста, – ответил Артуро, демонстративно разглядывая гобелен на стене, изображавший торжество богини Природы. – Сдались мне твои мощи… Итак, слушай и запоминай. Ты коронованная государыня и мать наследника. По всем законам Аальхарна о престолонаследии ты имеешь полное право на эту корону. Гвардия и народ тебя поддержат, полки уже выдвигаются из казарм на площадь Победы. А ты сейчас выступишь перед народом и пообещаешь править так, как правил бы твой муж.
– Передай корону, пожалуйста, – холодно промолвила Несса.
Довольно улыбнувшись, Артуро аккуратно извлек тонкий золотой обруч и обернулся к Нессе.
Зареванная лохматая баба на сносях исчезла. Перед ним стояла государыня – красивая строгая женщина с идеальной осанкой владычицы. Казалось, прежняя Несса ушла в никуда, Артуро протянул ей корону и преклонил колени.
– Ваше величество, – почтительно сказал он. – Жду ваших приказаний.
Несса кивнула и задала вопрос:
– Почему ты это делаешь?
Артуро отвел взгляд и печально усмехнулся.
– В память о нем, – ответил он. – Только поэтому.
Они оба не знали, что яд первоцветов не убивает человека, а вводит его в кому на пятьдесят часов. Зато об этом знала Мари, обрекшая бывшего господина на страшную участь – быть погребенным заживо. И через три часа, после того как ее величество Инна приняла корону Аальхарна, Шани пришел в себя в гробу, в склепе аальхарнских владык.
Вечером разразилась снежная буря – яростная, свирепая, срывавшая черепицу с крыш. И никто не заметил, как в буйствующей белой пелене сверкнула и растаяла сиреневая вспышка.
Когда спустя неделю после коронации Несса скрупулезно перебрала все вещи покойного мужа, ключа запуска Туннеля она так и не нашла.

* * *

– Космопорт «Пулково-один» приветствует вас. Пожалуйста, подойдите к сканеру.
Пилот, он же единственный пассажир недавно приземлившейся межпланетной шлюпки, на несколько мгновений замялся на красной линии, словно не сразу понял, что от него хотят, а потом кивнул и неторопливо направился к сканеру.
«Странный он какой-то», – подумал Борис, младший офицер контрольно-пропускной службы. Он не мог объяснить, в чем именно заключалась странность, но пассажир чем-то настораживал, хотя с виду все было нормально.
Сканер щелкнул, опознавая сетчатку, и Борис чертыхнулся. В последнее время техника частенько барахлила – какой-то хакер-самоучка из Японской федеральной земли запустил в мировую сеть вирус. Вот, пожалуйста: фамилию выдает, имя – нет. Адрес прописки на Васильевском острове – пожалуйста, а фотографию – дудки.
– Торнвальд, – пискнул сканер. Борис раздраженно стукнул по нему ладонью, и сканер повторил: – Торнвальд.
Пассажир отошел от считывающей полосы и приблизился к стойке регистрации. Борис еще раз всмотрелся в осунувшееся горбоносое лицо и вспомнил, где видел его раньше.
– Торнвальд, – не унимался сканер.
– Вижу! – прошипел Борис и обратился к пассажиру с профессиональной белозубой улыбкой: – Добрый день, господин полковник. Рад приветствовать вас в «Пулково». Предъявите, пожалуйста, посадочный талон и документы на корабль.
Полковник Торнвальд, знаменитый Белый Волк из Секретной службы Гармонии, слепо провел ладонью по плащу, словно не мог вспомнить, в каком кармане у него лежат приписные документы. Борис всмотрелся, не переставая улыбаться: под вполне себе современным плащом полковник носил какую-то старинную на вид белую рубашку с кружевным воротником. Шелк был запятнан чем-то подозрительно похожим на кровь.
– Предъявите, пожалуйста, посадочный талон и документы, – повторил Борис. От улыбки у него уже сводило губы. Ну его к черту, этого особиста, пусть носит что хочет. Лишнего интереса к таким людям лучше не проявлять. Торнвальд наконец-то нашел нужные бумаги во внутреннем кармане плаща (Борис успел заметить на пальце полковника перстень с крупным сиреневым камнем и подумал, что это статья о незаконном обороте предметов роскоши) и осторожно опустил на стойку. Борис отсканировал документы: ага, шлюпка выписана на имя Андрея Кольцова, а вот купил ее как раз Максим Сергеевич Торнвальд. Маршрут Земля – Дея – Земля… И зачем полковника носило в такую даль, там и жизни-то, поди, не сыщешь. Впрочем, ладно, не наше дело. Убедившись, что все в порядке, Борис поставил метку о прибытии и вернул документы.
– Добро пожаловать в Ленинград, Максим Сергеевич.
Полковник кивнул и побрел к выходу. Его походка с каждым шагом становилась все более уверенной и упругой, словно он вспоминал, что такое ходить вообще.
Борис проводил его взглядом и еще раз хлопнул по сканеру. Если техника побеждает нас в шахматах, то мы побеждаем ее в боксе. Сканер пискнул, но ничего нового не сообщил.
Борис махнул рукой и в ожидании следующего пассажира раскрыл на компьютере вкладку с игрушками.

Эпилог

Мы писали эту книгу, используя академические учебники по новейшей истории Аальхарна и заполняя неизбежные пробелы в меру писательского таланта. Посему это произведение вовсе не претендует на историческую достоверность и абсолютную точность в описании той великой эпохи. Те, кто не согласен с авторской версией и хочет докопаться до истины, может заняться изучением вопроса самостоятельно – благо правление императора Торна очень подробно описано в разных источниках.
Тем, кто не знает, чем закончилась эта история, скажем, что ее величество Инна по смерти супруга вступила на престол и начала свое блистательное правление, которое продолжалось пятьдесят лет, во многом задав вектор развития истории планеты. Именно при ней Аальхарн стал конституционной монархией, а расцвет искусства и наук достиг небывалого уровня. Александр Торн, ее сын, в юности не проявлял особенного интереса к управлению государством, посвятив себя науке, в частности разработке нового типа паровых двигателей. Вторым увлечением принца были женщины, и ее величество, созерцая шлейф разбитых сердец, что тянулся за сыном, философски поминала яблоко и яблоню. В свое время Александр Первый стал достойным государем, впрочем, о славных деяниях аальхарнской королевской фамилии немало написано и без нас.
Убийца рыжих дев так и не был найден. Со временем он превратился в настоящую легенду: о таинственном преступнике написано множество книг, поставлен добрый десяток пьес, о его личности и мотивах преступлений выдвинуты самые разнообразные и необычные гипотезы, которые, впрочем, лишены даже подобия достоверности. Эмма Хурвин написала о нем книгу, которая считается канонической: роман «Мужчина в красном» заложил не только основы аальхарнского детектива как литературного жанра, но и оказал влияние на криминалистику – именно после его издания охранное управление стало сотрудничать с кафедрой душелечения. Образ отважной Эльзы, девушки-детектива, настолько пришелся по душе читателям, что Эмма была вынуждена написать еще пятнадцать книг о похождениях смелой сыщицы. В последней книге Эльза встретилась лицом к лицу с убийцей рыжих дев, и их сражение закончилось на дне Вейхенфольского водопада.
Капитан Крич довольно быстро получил желанные погоны начальника отдела, но, разумеется, не за поимку вышеозначенного лиходея, а за перекрытие канала перевозки наркотиков из сулифатов в Аальхарн. О том, кто именно виновен в серии убийств рыжеволосых красавиц, он молчал до самой смерти. Его молчание было должным образом вознаграждено: очень быстро Крич стал главой столичного охранного управления. Какими-либо выдающимися талантами в своем ремесле он не обладал, поэтому все окружающие подозревали высокую протекцию. Дуракам счастье, добавляли они, заканчивая рассуждения о карьерном росте бывшего капитана.
Артуро Привец продолжил служить ее величеству Инне и в дальнейшем посвятил себя воспитанию принца: должен же быть у сироты перед глазами пример мужчины и образец для подражания. Когда Александр достиг совершеннолетия, Артуро счел свою задачу выполненной и занялся написанием мемуаров. Именно благодаря оставленным им запискам мы обладаем сейчас максимально полной биографией императора Торна и очень подробным описанием Военного десятилетия. Неизвестно, читал ли Артуро «Мужчину в красном», – он вообще не очень любил беллетристику. Спустя несколько лет после описанных событий он очень скромно сочетался браком с госпожой Хурвин, которая предпочла оставить девичью фамилию.
Рыжеволосых девушек больше не убивали.
Следы Мари Вевьен обнаруживаются в сулифатах: бывшую дзёндари императора Торна повесил один из шейхов за участие в разведывательной деятельности. Мари, перешедшая на службу к владыке Хилери, пыталась выяснить химический состав знаменитого сулифатского огня – зажигательной смеси, которую невозможно погасить водой. Шейх Адиль, увидев танец живота в ее исполнении, тотчас же сделал госпожу Вевьен своей первой женой, что дало ей беспрепятственный доступ к сулифатской секретной документации. Когда служба безопасности визиря обнаружила утечку информации, владыка Хилери уже завладел практически всем сулифатским военным архивом.
Говорят, что, уже стоя с петлей на шее, Мари процитировала Эвелина: прости меня, моя любовь, мне нужно дальше.  Место ее захоронения до сих пор остается неизвестным. Кстати, образ красавицы-шпионки по-прежнему будоражит воображение: Мари стала героиней трех театральных постановок, что до сих пор идут с постоянным успехом. К сожалению, их авторы практически всю шпионскую составляющую заменили эротикой. А историки все еще вынуждены доказывать, что роковая соблазнительница была историческим лицом, дочерью своей замечательной эпохи, а не мифическим персонажем.
Собственно говоря, на этом мы раскланиваемся, оставляя читателей наедине с размышлениями. А возможным критикам и тем, кто сочтет, что в книге нет ничего, кроме выдумок и сплетен, ответим классической аальхарнской пословицей: не вкусно – не жуй, а в кашу не плюй.

Конец